Опальная фаворитка - Людмила Вовченко

Ты снова плакала?

Молодая Клэр молчит.

— Боже, какая утомительная привычка.

Женевьева поправляет серьгу.

— Арман.

— Что? Я пытаюсь помочь.

Он улыбается.

Ямочка на щеке делает его почти обаятельным.

— В деревне ей будет спокойнее.

— Это не деревня, — тихо говорит Клэр. — Бельфонтен почти разрушен.

— Значит, будет чем заняться.

— Арман.

Женевьева произносит имя уже иначе.

Он замолкает.

Мать поворачивается к дочери.

— Ты должна быть благодарна.

— За что?

Тёмные глаза становятся холодными.

— За то, что у тебя вообще осталось место, куда можно уехать.

Клэр проснулась.

Резко.

Села.

Комната тёмная.

Огонь почти погас.

Она дышала тяжело.

Не от страха.

От ярости.

— Благодарна, — повторила она.

Голос прозвучал хрипло.

Клэр откинула одеяло.

Подошла к окну.

За стеклом лежала ночь.

Облака разошлись.

Над парком светила луна.

Мокрые ветви блестели серебром.

Где-то вдалеке, над источниками, едва различимо поднимался пар.

Клэр смотрела туда.

— Хорошо.

Она говорила не Женевьеве.

Не Арману.

Той девушке в зеркале.

— Будем благодарны.

Уголок рта поднялся.

— Очень.

---

Утром выяснилось, что Бельфонтен умеет преподносить подарки.

Не приятные.

Пьер пришёл к завтраку с выражением лица человека, который предпочёл бы находиться где угодно ещё.

Клэр увидела его и положила хлеб.

— Что сломалось?

— Почему сразу сломалось?

— Ваше лицо.

Пьер вздохнул.

— Крыша над восточным крылом.

— Что с ней?

— Ночью пошла вода.

Клэр закрыла глаза.

— Насколько?

— Сильно.

— Прекрасно.

Она встала.

— Показывайте.

Повреждение оказалось серьёзнее, чем хотелось.

В одной из закрытых комнат вода стекала по стене.

На полу стояли тазы.

Пахло мокрой штукатуркой и старым деревом.

Клэр смотрела на потолок.

— Сколько будет стоить?

Пьер назвал приблизительную сумму.

Она медленно повернулась.

— За эти деньги крыша должна ещё петь.

— Можно дешевле.

— Насколько?

Он назвал вторую.

Тоже неприятно.

— Временно закрыть?

— До весны можно.

— Сделать.

— Нужны материалы.

— Купим.

— Деньги…

— Я помню.

Клэр посмотрела на мокрую стену.

Ещё одна причина ехать к нотариусу.

Не завтра.

Сегодня.

— Карета готова?

Пьер замер.

— Почти.

— Что значит «почти»?

— Колесо сделали.

— Рессора?

— Выдержит.

— Дверь?

— Если не хлопать.

Клэр посмотрела на него.

— Я обожаю вашу уверенность.

— Можно поехать в двуколке.

Она выглянула в окно.

Дорога мокрая.

Небо низкое.

— Нет. Карета.

Маргарита, стоявшая в дверях, открыла рот.

Клэр подняла палец.

— Голова не кружится. Не тошнит. Я поела. Я тепло оденусь.

Маргарита закрыла рот.

Потом сказала:

— Я еду с вами.

Клэр улыбнулась.

— Даже не сомневалась.

---

Собирались почти час.

Не потому что Клэр была медленной.

Потому что XVIII век считал выход женщины из дома сложной военной операцией.

Нижние слои.

Корсет.

Платье.

Чулки.

Туфли.

Плащ.

Перчатки.

Волосы.

Чепец Клэр отвергла.

Люси пережила это тяжело.

— Но в дороге…

— Шляпа.

— Какая?

В сундуке нашлась одна.

Тёмно-синяя, с широкими полями, немного потерявшая форму.

Клэр надела.

Посмотрела в зеркало.

Повернула голову.

— Вот.

Люси посмотрела.

— Красиво.

— Я знаю.

Это прозвучало настолько спокойно, что Люси засмеялась.

Клэр тоже.

Потом остановилась перед зеркалом внимательнее.

За два дня ничего чудесного не произошло.

Лицо оставалось худым.

Кожа бледной.

Но вчерашняя еда, сон и движение уже сделали глаза живее.

Серо-зелёные.

Тёмно-русые волосы собраны низко, несколько мягких прядей обрамляли лицо.

Синяя шляпа подчёркивала цвет глаз.

Голубое платье подсохло и сегодня выглядело гораздо лучше.

Клэр расправила плечи.

Подняла подбородок.

Отражение перестало быть жертвой.

Люси заметила.

— Как вы это делаете?

— Что?

— Вы просто встали иначе.

Клэр посмотрела на неё через зеркало.

— Это бесплатно.

— Что?

— Осанка.

Она улыбнулась.

— И, подозреваю, единственная роскошь, которую мы сейчас можем себе позволить.

---

Карета ждала во дворе.

Слово «ждала» было комплиментом.

Она стояла.

Это уже достижение.

Старая, тёмно-зелёная, с гербом де Вильмонов на дверце. Краска местами облупилась. Одно колесо действительно выглядело свежее остальных после ремонта.

Жак держал лошадей.

Клэр увидела его впервые.

Парню было около двадцати.

Высокий, худой, длиннорукий, с густыми рыжими волосами, которые торчали во все стороны из-под шляпы. Кожа белая, вся в веснушках. Глаза ярко-голубые. Уши немного оттопырены. Когда он улыбнулся, оказалось, что одного переднего зуба не хватает.

— Мадемуазель.

— Жак?

Он просиял.

— Да.

— Лошади вас слушаются?

— Всегда.

Одна из лошадей в этот момент толкнула его мордой в плечо.

Жак пошатнулся.

Клэр подняла бровь.

— Почти всегда.

— Так убедительнее.

Лошади были красивыми.

Не парадными.

Рабочими.

Гнедая кобыла с тёмной гривой и серый мерин. Шерсть чистая. Упряжь старая, но ухоженная.

Клэр погладила кобылу по шее.

Та фыркнула.

Память тела подсказала имя.

— Флёр.

Кобыла повернула голову.

Клэр улыбнулась.

— Хоть кто-то здесь выглядит финансово стабильным.

Маргарита уже сидела внутри.

Клэр поднялась в карету.

Дверь закрылась.

Не сразу.

Жак толкнул её плечом.

— Главное — не хлопать, — напомнил Пьер.

Клэр высунулась в окно.

— Если я вернусь с дверью в руках, это будет считаться улучшением?

— Смотря с какой стороны посмотреть.

Карета тронулась.

Бельфонтен медленно поплыл назад.

Клэр смотрела через окно.

Старый каменный дом.

Голые деревья.

Серое небо.

Тонкий пар над дальним склоном.

Потом поворот.

Дом исчез.

Дорога пошла между полями.

Франция XVIII века раскрывалась перед ней впервые.

Не из окна спальни.

Не как декорация вокруг поместья.

По-настоящему.

Дорога была ужасной.

Но всё остальное…

Клэр забыла пожаловаться.

Мокрые поля уходили к невысоким холмам. Между ними тянулись живые изгороди, каменные ограды, полосы леса. На склонах паслись коровы. Вдалеке виднелись крыши деревни — серые, коричневые, с тонкими струйками дыма.

Они проехали мимо крестьянской повозки.

Мужчина снял шапку.

Женщина рядом посмотрела на карету.

Двое детей уставились открыто.

Клэр смотрела в ответ.

Одежда.

Лица.

Корзины.

Грязь на колёсах.

Всё было живым.

Не музей.

Не реконструкция.

На перекрёстке стоял каменный крест.

Возле него продавали яблоки.

Дальше дорога вошла в лес.

Колёса хрустели по мокрым листьям.

Солнечный свет пробивался между ветвями.

Пахло сырой корой, землёй и грибами.

Клэр приоткрыла окно.

Маргарита сразу сказала:

— Холодно.

— Знаю.

— Закройте.

— Ещё минуту.

Она вдохнула.

Этот воздух был старше всех машин, поездов и фабрик, которые она знала.

И от этой мысли становилось странно.

— Красиво, — тихо сказала Клэр.

Маргарита посмотрела на неё.

— Вы бывали здесь раньше.

— Но не смотрела.