Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

— Артем — твой человек.

— Тогда водитель от Ставицкой. Или охрана, которую выберет она.

— Хорошо.

— Я позвоню ей?

— Я сама.

— Да.

Он замолчал.

Ася набрала Анну Романовну. Голос адвоката ответил быстро, спокойно, как будто она всю жизнь только и делала, что вытаскивала женщин из домов после правды, пришедшей слишком поздно. Ася сказала коротко: ей нужно уехать из дома Воронцова, не к Лебедевым, не публично, безопасно, с адресом, который она сама решит раскрывать или нет. Ставицкая не задала лишних вопросов. Только уточнила, нет ли физической угрозы в доме. Ася посмотрела на Дамира.

— Нет, — сказала она. — В доме физической угрозы нет.

Дамир отвернулся.

Почему-то именно это причинило ему боль. Не обвинение. Не кольцо. А то, что она всё ещё сказала правду: он не опасен ей телом.

Через пятнадцать минут Ставицкая прислала адрес временной квартиры под юридической защитой и сообщила, что за Асей приедет её водитель с охранником из независимой службы. Через двадцать минут Тамара Петровна постучала в дверь.

— Можно?

Ася ответила не сразу.

— Да.

Старая женщина вошла, посмотрела на неё, на Дамира, на кольцо на тумбе. На лице её не было удивления. Только тяжесть.

— Машина подъехала, — сказала она.

— Вы уже знаете? — спросила Ася.

— В этом доме стены болтливые. А ещё Анна Романовна позвонила мне, чтобы убедиться, что вы берёте тёплую одежду. Умная женщина.

Ася вдруг едва не расплакалась.

— Я соберу сумку.

— Я уже собрала самое необходимое. То, что не знаю — возьмёте сами. Шкатулку?

Ася замерла.

Шкатулка матери стояла в её комнате. Ключ из неё уже открыл сейф, но сама шкатулка была больше, чем тайник.

— Да, — сказала она. — Шкатулку возьму.

Тамара Петровна кивнула.

На Дамира она не смотрела. И это было страшнее любого упрека.

— Чай в термосе, — сказала она Асе. — Сырники в контейнере. Не спорьте. Люди, уезжающие из дома в таком состоянии, обычно считают, что им не до еды, а потом падают в красивую психологическую яму.

Ася всхлипнула и почти рассмеялась одновременно.

— Спасибо.

— Не за что. Возвращать контейнер не обязательно. Возвращаться самой — по желанию, а не по чувству вины.

Дамир резко поднял взгляд.

Тамара Петровна наконец посмотрела на него.

— Да, Дамир Сергеевич. Именно так.

Он ничего не сказал.

Ася ушла в свою комнату.

Собиралась быстро, но каждое движение было тяжелым. Взяла шкатулку, несколько вещей, документы от Ставицкой, ноутбук, блокнот со списком. На столе лежали распечатки по Климову и Ларисе. Она колебалась, потом взяла копии, которые касались матери. Не дела Воронцовых целиком. Только те, где была Елена. Это её право. Её часть правды.

В коридоре её ждали не Дамир и не Артем, а Тамара Петровна.

— Он внизу? — спросила Ася.

— Нет.

Странно, но от этого стало больнее.

— Где?

— В кабинете. Видимо, впервые за долгое время решил не стоять у двери, через которую его не просили стоять.

Ася закрыла глаза на секунду.

Он учился.

Даже сейчас.

Ненавистно, поздно, больно — но учился.

— Передайте ему... — Она остановилась.

Что? Что передать? Что она ненавидит? Что ей больно? Что ночь не была ложью, но теперь вся в крови? Что если бы он сказал раньше, возможно, она бы всё равно осталась, но иначе? Что кольцо на тумбе — не конец, а невозможность дышать рядом прямо сейчас? Ничего из этого нельзя было передать через Тамару Петровну.

— Ничего, — сказала Ася. — Не передавайте ничего.

Старая женщина кивнула.

— Иногда молчание тоже письмо. Только почерк у него мерзкий.

Они спустились.

В холле стояла сумка. У двери — водитель от Ставицкой, незнакомый мужчина с нейтральным лицом, и женщина-охранник в темном пальто. Всё было организовано быстро, спокойно, без драматических сцен. Именно так, как Ася попросила. Именно так, как Дамир позволил не контролировать.

Она уже взялась за ручку двери, когда из глубины коридора донёсся его голос.

— Ася.

Она остановилась.

Не обернулась сразу. Потом всё-таки повернулась.

Дамир стоял у входа в кабинет. Не подошёл ближе. Лицо бледное, закрытое, но не холодное. На нём была та самая неподвижность, в которой он удерживал себя от неправильного шага.

— Я не буду просить остаться, — сказал он.

— Хорошо.

— Но скажу одно.

Она молчала.

— То, что было сначала расчетом, стало правдой не потому, что мне так удобно. И не потому, что ты оказалась полезнее, чем я думал. Я хотел именно тебя сначала как ключ. Да. А теперь... — Он остановился. Сглотнул. — Теперь я не знаю, как быть в доме, где тебя нет.

Ася почувствовала, как боль ударила почти под колени.

— Не надо, — сказала она.

— Почему?

— Потому что это почти то слово, которое ты не имеешь права говорить мне сегодня.

Он понял.

Сразу.

И замолчал.

Ася вышла.

На улице было холодно. Снег подтаял, дорожка блестела мокрым камнем. Машина стояла у крыльца, двигатель работал тихо. Женщина-охранник открыла дверь, водитель взял сумку. Ася села внутрь, положила шкатулку на колени и только тогда позволила себе взглянуть на дом.

Дамир не вышел на крыльцо.

Правильно.

Если бы вышел, она могла бы не выдержать.

Машина тронулась. Дом Воронцова начал отдаляться — высокий, темный, с зажженными окнами, с закрытым крылом, с портретом Рустама, с Тамарой Петровной, с кабинетом, где остался мужчина, который сначала сделал её инструментом, потом стал её правдой и слишком поздно признался в первом.

На тумбе в его спальне осталось обручальное кольцо.

Маленький круг металла, который больше не мог защищать ложью.

Ася прижала шкатулку матери к груди и впервые за всё время не знала, куда едет — к свободе, к боли или просто в место, где сможет услышать собственные мысли без его голоса.

Телефон завибрировал.

Она вздрогнула, но это была Ставицкая.

“Квартира готова. Ничего не решайте сегодня. Только доедьте”.

Ася закрыла глаза.

Доехать.

Иногда это всё, что можно сделать, когда очередная правда оказывается не освобождением, а ударом в спину.

Она доехала.

Глава 31. Подменная жена уходит

Квартира оказалась меньше, чем Ася помнила.

Хотя, если быть честной, она почти не помнила её настоящей. В детстве всё казалось больше: коридор — длиннее, кухня — светлее, окна — выше, запахи — плотнее, голоса — громче. Тогда квартира матери была не квадратными метрами, а отдельным миром, существовавшим до дома Лебедевых, до Ларисы, до Миланы, до семейных ужинов, где человеку могли объявить о собственной судьбе между салатом и угрозой. Ася помнила обрывки: жёлтый свет