Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

Ася закрыла глаза.

Уйдёт не к ним.

Мама знала. Не всё, может быть. Не день, не форму, не Дамира, не ночь, после которой дочь положит кольцо на тумбу. Но знала главное: однажды Асе может понадобиться место, которое не принадлежит ни Лебедевым, ни Воронцовым, ни брачному договору, ни расследованию. Место, где она не гостья.

Свобода почему-то не почувствовалась победой.

Она выглядела как пустая комната, старый чайник и женщина в дверях, которая слишком долго берегла чужой ключ.

Надежда Павловна помогла ей занести сумку, поставила чайник, достала две чашки — разные, одна с голубым краем, вторая белая с трещиной у ручки. Ася сидела на кухне, держа шкатулку на коленях, и смотрела на плиту. Всё было слишком знакомо и слишком чужое. Чайник шумел, как будто годы не прошли. На подоконнике лежала маленькая керамическая фигурка кота, которую она точно помнила. Мама когда-то говорила, что кот охраняет кухню от плохих мыслей. Судя по всему, кот провалил работу.

— Ты здесь переночуешь? — спросила Надежда Павловна.

— Не знаю.

— Переночуешь, — решила она. — Некуда тебе сегодня больше. К отцу нельзя. К мужу, видно, тоже пока нельзя.

Ася вздрогнула.

— Вы знаете?

— Я старая, не слепая. Кольца на пальце нет, глаза такие, будто сердце на лестнице уронила. Значит, муж. Но если от него не к отцу приехала, значит, муж не самый плохой человек.

Ася почти рассмеялась. Почти.

— Он тоже использовал меня.

Старушка не ахнула. Налила чай.

— Все иногда используют друг друга, деточка. Вопрос — видят ли потом человека или продолжают держать ложку как ложку.

— Это должно утешить?

— Нет. Это должно помешать тебе врать себе слишком красиво. Если больно — значит, не просто использовал. Иначе было бы противно, а не больно.

Ася опустила взгляд.

Противно тоже было. Но больнее.

В этом и заключалась несправедливость.

Если бы Дамир оказался только расчётливым, если бы всё между ними было обманом от начала до конца, она могла бы выстроить простую стену: он такой же, как отец, только умнее; он взял её как ключ; всё после было игрой; ночь — ошибка; кольцо — ловушка; дом — чужой. Но правда не давала такой милости. Дамир использовал её в начале. Да. Сознательно. Холодно. По следу матери. Он позволил подмене случиться, потому что Ася могла привести его к документам. Это было невозможно простить быстро. Может быть, вообще невозможно без шрама.

Но потом он вернул ей телефон. Дал контракт с правом уйти. Не тронул ночью, когда она боялась. Нашёл папку. Слушал письмо матери. Ставил адвоката против самого себя. Учился не решать. Ошибался. Останавливался. Целовал так, будто она не средство, а единственный способ снова понять, что он жив. И это тоже было правдой.

Две правды дрались в ней, и ни одна не хотела уступать.

— Я не могу ему позвонить, — сказала Ася.

Надежда Павловна села напротив.

— А хочешь?

Ася долго молчала.

Потом кивнула.

Старушка не сказала “тогда позвони”. Не сказала “гордость мешает счастью”, как сказала бы Лариса, если бы ей понадобилось вернуть Асю туда, где удобнее контролировать. Не сказала “муж и жена должны говорить”. Просто кивнула, будто желание и невозможность могут сидеть рядом за одним кухонным столом и обе иметь право на чай.

— Вот и не звони, пока не можешь, — сказала она. — Телефон не печка, без него не замёрзнешь. Хотя иногда кажется наоборот.

После чая Надежда Павловна ушла к себе, оставив ключи, чистое бельё, банку варенья и строгий приказ стучать в стену, если что-то понадобится. Женщина-охранник осталась внизу, как будто случайно курила у подъезда, хотя не курила. Ася заметила это из окна кухни через десять минут. Темное пальто, ровная осанка, взгляд на улицу. Независимая служба Ставицкой? Да. Наверное. Но ещё через полчаса во дворе появилась другая машина. Серая. Неприметная. Она припарковалась у соседнего дома, в ней сидел мужчина, который слишком старательно не смотрел на подъезд.

Ася узнала не лицо.

Привычку.

Люди Дамира умели быть незаметными именно так — чуть слишком правильно.

Злость вспыхнула мгновенно.

Она схватила телефон, открыла чат с Дамиром. Последнее сообщение было от него ещё до всего: “Грановский нашёл ещё одну связь по Климову. Обсудим утром”. Глупое, обычное, почти семейное сообщение из вчерашней жизни. Ася смотрела на строку ввода, потом набрала:

“Убери своих людей”.

Палец завис над отправкой.

Она удалила.

Снова набрала:

“Если ты думаешь, что охрана под окнами — это не контроль, ты ничего не понял”.

Удалить.

Снова.

“Я вижу машину”.

Отправила.

Ответ пришёл не сразу. Эти тридцать секунд оказались мучительными. Она успела представить, что он будет отрицать. Или скажет, что это не его. Или напишет “это безопасность”. Или, хуже, “я не могу иначе”.

Наконец экран загорелся.

“Вижу. Уберу”.

Ася перечитала.

Коротко.

Слишком коротко.

Через минуту машина завелась и выехала со двора.

Женщина-охранник от Ставицкой осталась.

Телефон снова завибрировал.

“Останется только охрана, выбранная Ставицкой. Я не буду знать маршрут и смены. Прости”.

Ася смотрела на это “прости”.

И злилась ещё сильнее.

Потому что он сделал правильно. Снова. Поздно, но правильно. Не начал объяснять. Не стал спорить. Убрал своих людей. Оставил независимую охрану. Извинился. И тем самым снова лишил её простого образа злодея, за который можно было бы держаться, чтобы не скучать по нему.

Она не ответила.

До вечера она пыталась существовать без семьи и без Дамира.

Это оказалось странным занятием.

Свобода не запела. Не расправила крылья. Не принесла с собой красивого чувства “я справилась”. Она стояла посреди маленькой кухни в старой квартире матери и не знала, куда поставить чашку. Переоделась в свитер, который Тамара Петровна положила в сумку, и разозлилась, обнаружив контейнер с сырниками. Потом всё-таки съела один холодным, стоя у окна. Потом открыла шкаф, увидела мамины старые тарелки и закрыла обратно. Потом прошла в комнату, сняла ткань с дивана, села — и тут же встала, потому что сидеть было невозможно. Места в квартире было мало, а одиночества — слишком много.

Дом Воронцова был большим, тёмным, опасным, наполненным прошлым. Но за последние дни в нём появились звуки: шаги Тамары Петровны, голос Дамира за дверью, звонки Грановского, треск камина, короткие фразы Артема, шорох бумаг, их ссоры, их смех, их дыхание ночью. Здесь было тихо так, что слышно, как холодильник включается и выключается. Тишина была не мирной. Она была пустой.

Ася включила свет