Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

— Сердце? У железного Джона нет сердца, по этой части мы с ним общей породы. Старик старше меня на четырнадцать лет… и я понятия не имею, как он намерен распорядиться своим имуществом, дай Бог ему здоровья! Какая это невероятная книга… вы же из тех краев, Пьетро, вы знали автора?

— Ну… знал — это сильно сказано. Я видел его как-то раз во Флоренции, мне его показали. Невысокий, темноволосый, сухощавый… яркие глаза и маленькая треугольная голова змеи.

Именно у Пьетро, где он частенько теперь проводил дни, две недели спустя размолвки его настигло прелестное послание Фаустины, в котором она нежнейшим образом сетовала, что его милость совсем позабыл ее дом. Белокурый хмыкнул, протянул писателю листок:

— Ну, и что вы об этом скажете, сатир? Это ведь была ваша идея…

Тот похлопал своего молодого друга по плечу, заглянул в письмо, улыбнулся:

— Скажу, что вы ей немного нравитесь, caro mio, но бедняжка не желает признать это вслух, потому что для куртизанки влюбиться — значит, проявить полную бесталанность в своем ремесле.

— И что мне делать? Разговорами с нею я сыт по горло… хотя умеет слушать она, как никто.

— Идите. Полагаю, на сей раз дело обернется не только лишь разговором.

Он выждал несколько дней, но все же пришел, потому что слишком привык к ее взору, обращенному на него — внимающей, верящей в его замыслы, пусть даже циничной и не плененной. От того ли, что долго не виделись, или от тщательности туалета, монна Фаустина Фриули сегодня казалась особенно хороша — сосредоточенная, за письмом, покусывающая кончик пера в задумчивости… мелкие зубы хищного зверька открывались чуть вздернутой верхней губкой, грудь, обнаженная до сосков, была прикрыта по вырезу лифа тончайшей прозрачной вуалью — разврат и очарование востока. От волос ее пахло розовой водой, куртизанка подняла на вошедшего бархатный взор:

— А, это вы, мой друг! — ничуть не удивясь его появлению. — Как славно, что все-таки пришли.

— Неужто вы скучали по мне? — спросил он с недоверием и получил в ответ небрежное пожатие плеч:

— Я? Помилуй Бог, нет. Сестра Кьяра свела меня с ума постоянным нытьем — не могла же я отказать подруге в такой мелочи…

Если не объявление войны, то что? Босуэлл улыбнулся. И это был пустой вечер, он рассчитывал застать Фаустину в тесной компании, но просчитался. Тьма приживалок и компаньонок клубилась вокруг нее, изрядно поднадоевшая графу сестра Кьяра норовила прижаться к нему хотя бы бедром — под столом, в соседстве за трапезой — с другого егобока хозяйка дома усадила приятельницу монахини, Лизу Гатти, волоокую красотку с роскошным телом, которому было явно тесно в не слишком пристойном платье. Довольно претерпев от их внимания, граф вывернулся, обосновался среди мужчин у камина, где ему искренне обрадовался Роберто Перуцци… воистину пустой вечер, потому что поговорить с Фаустиной не удавалось, она занята была высокоученой беседой то с одним, то с другим из братьев-францисканцев, а от теологии у Босуэлла всю жизнь сводило скулы. Напрасно он тратит здесь время. «Немного нравитесь»? Какое там. У Пьетро удивительнейшая способность принимать желаемое за действительное, несмотря на его всегдашнюю практичность — или только в области чувств? Или это общее свойство людей даже искушенных?

Он молчал, размышляя об этом, рассеянно рассматривал крышку карточного столика — все та же смерть Актеона. История, типичная для него самого, и, прямо сказать, поучительная — всегда он оказывался посреди женской стаи, которая не могла договориться об очереди. Женщин нужно держать на сворке, в противном случае эти дьяволовы суки сатанеют.

В подтверждение его думам острый визг раздался от обеденного стола — на пол полетели блюда, соскользнула скатерть, брызги вина, хруст стекла, площадная ругань… сестра Кьяра вцепилась в волосы монне Лизе, и смысл ее упреков, внезапно вошедший в слух Белокурого, вызвал недвусмысленную ухмылку на его лице.

Мужчины подзадоривали дерущихся и делали ставки, пока слугам наконец не удалось заломить руки за спину разъяренной Кьяре Контарини, выволочь из комнаты. Пощипанная монна Лиза заискивающе улыбалась хозяйке дома, не пытаясь прикрыть разорванный почти до пупа лиф — дешевая девка, неоднократно пытавшаяся разведать дорогу в постель шотландца.

— Надо же, они впервые перессорились из-за мужчины, Босуэлл, — рассеянно заметила сей момент оказавшаяся рядом с ним Фаустина, и вдруг острый взгляд ее уколол Белокурого. — Быть может, возьмете двоих?

Разочарование, граничащее с отвращением, поднялось в нем — и это женщина, которой он доверял свои сокровенные мысли? Она и вернула его только затем, чтоб сделать посмешищем — не в этом случае, так в другом. Она вернула его — мстить, а вовсе не для любви. И месть ее будет груба, как у всякой безродной твари, и нацелена на то, чтоб и самого графа окунуть в помои бордельной склоки.

— Хоть четверых, — отвечал тот с легким презрением. — Еще попросите меня сделать это публично, Фаустина. Я вам не ярмарочный шут, как многие… из присутствующих.

И вот тогда впервые монна Фриули увидала северного графа, как он есть — кузеном короля и королем холмов — что-то божественно-надменное проглянуло в его чертах, тень огромной мощи и власти легла на нищего шотландца и преобразила его природную красоту в грозный облик гневного архангела. С изумлением куртизанка почувствовала себя так, словно ее накрыло приливной волной на лагуне… и, выдержав его долгий, потемневший взгляд, исполнила почтительный реверанс, склоняясь к ногам Белокурого:

— Покорно прошу прощения за дерзость, ваша милость.

В низком вырезе корсажа трепетала вздохом теплая, сладкая грудь, змеи рыжих кос, перевитые шелком лент и тяжелыми нитями жемчугов, спали на точеных плечах… в зале начали перешептываться. Они составляли пару странную и загадочную: покорная дама, облаченная парчу, и высокий гневный красавец в бедняцком диком наряде… две дюжины взглядов, мужчин и женщин, скрестились на Хепберне, разве что не прожигая на нем дыру. Ропот вскипал в салоне, шел от стены к стене — недоуменный, но наконец признающий их несомненную связь. Босуэлл наугад протянул руку, взял у слуги бокал вина — пригубил, сделал большой глоток, не отводя взора от женщины. Граненое, алое с позолотой муранское стекло с треском рассыпалось на осколки в сжатом кулаке… он небрежно стряхнул с ладони густой винный осадок вместе со стеклянной крошкой.

— Вы прощены, прелесть моя, — обронил граф