Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

И смотрел в лицо женщине хладнокровно, с любопытством исследователя, глядя, как она вздрогнула, когда дело дошло до сокровенной точки. Кончиками пальцев ощущал, как она отдается — и все равно отдаляется, сохраняет себя.

— Желаете развить тему, монна Фриули?

Но едва лишь другая рука скользнула под платье, она сжала бедра, выталкивая, противясь вторжению.

— Обойдемся без пощечины, милый друг — только за то, что вы кое-что понимаете в женском теле.

Подтянула чулок, обулась, поправила юбки, как иные поправляют доспех, жестом равно полным силы и презрения к сопернику в битве. Хепберн подал даме руку, поднимая ее с плаща, уже не глядя на женщину — только лишь на лагуну. Фаустина наслаждалась им целиком, в том числе, и тем, как умело держал удар.

— Семя, кровь и морская вода — вот из чего мы состоим на деле… не из праха и глины, — пробормотал как бы про себя.

— Хотите, я поцелую вас?

— Нет. Если только теми устами, — он усмехнулся, большим пальцем ласково обведя контур ярких губ женщины, она ощутила собственный легкий запах, исходящий от его руки, и едва удержалась от того, чтобы не прикусить, дразня… отчего-то этот простой жест взволновал ее больше, чем вся предыдущая ласка. — Теми устами, — повторил граф, — и — ниже пояса. Все прочее — для смешной любви, о которой говорят в вашем салоне, Фаустина, не для меня. Я и проще устроен, и более жесток.

— Вы льстите себе, ваша милость.

— Меньше, чем мне льстят остальные, милый друг мой.

— Льстите, Патрик. Нежная натура в теле убийцы — этим вы берете в полон женское сердце. Но остаетесь убийцей, вот в чем ваш секрет.

— Так вы знаете мой секрет, Фаустина?

— В этом мое призвание.

— О! Ваше призвание, дорогая, в том, чтобы открывать любой кошелек любого мужчины… но со мной тут вышла промашка, из меня вам извлечь нечего.

— Только семя, кровь и морская вода?

— Они одни, Фаустина. Вряд ли вас заинтересует что-то из перечисленного.

— Возможно… — темные, без блеска глаза смотрели на него, даже суженный под солнцем зрачок не просветлял радужки, черный бархат волшбы и порока. — Когда-нибудь.

Хепберн коротко засмеялся:

— Когда-нибудь не бывает, Фаустина. Сейчас или никогда, и вы это знаете лучше многих.

На мгновение показалось, что она ляжет с ним здесь же, на берегу, на виду у всех.

— Боже мой, дайте руку, я хочу в город, домой, избавиться от песка!

106

Прожигательницу состояний, поедательницу душ содержали вскладчину трое — коммерческий гений, кожевенник, наследник померкшей славы прогоревшего банкирского дома флорентиец Роберто Перуцци, брат распутной монахини Кьяры темноокий красавец Андреа Контарини, а также венецианский финансист французского происхождения господин Дюшан. Все трое покровителей приняли без восторга появление cavaliere servente — ибо Фаустина взяла за обычай показываться с Босуэллом на людях, в Broglio, на церковных службах, на празднествах. Они составляли видную пару, оба светловолосые, оба заметной внешности, но настолько несхожие стоимостью костюма, что высокородного графа легко было принять за слугу безродной девицы, и люди знающие не могли постичь: то ли Фаустина выгуливает шотландца, как диковинного зверя, при своей особе, то ли этот пресловутый граф Босуэлл позволяет куртизанке украшать собой его скромную персону. Все вокруг были убеждены, что дерзкая девчонка наставляет рога своим признанным любовникам, приберегая северного дикаря для истинно порочных утех. Молодой сенатор Контарини не реже двух раз в неделю закатывал Фаустине сцены ревности, что не трогало ее нимало, француз принимал сложившееся положение дел стоически — ибо недаром был вдвое старше графа, а с невысоким и сухим в теле Роберто Перуцци Белокурый и вовсе подружился. Флорентиец, польщенный нецеремонностью графа в общении и вниманием к древней истории, рассказал ему немало интересного как из жизни великих герцогов, так и республики, а среди редкостей поделился рукописной копией книги покойного земляка, некоего Макиавелли, озаглавленной «О княжествах». Когда же Хепберн пожелал купить ее, хитрец Перуцци подарил ему рукопись в золоченом переплете лучшей флорентийской кожи, и этим жестом добился своего, надолго выжив шотландца из салона монны Фриули, покуда Белокурый упивался красотой максим покойного мэтра Никколо, сутками валяясь в своей постели — второй этаж постоялого двора наискосок за Санта-Мария-Матер-Домини… голуби садились на подоконник, верная Аннунциата, выскользнув из-под простыни, сыпала им крошки вчерашнего хлеба, затем возвращалась услаждать господина, в распахнутое окно была видна соседская крыша — и альтана, куда каждый Божий полдень карабкалась уродливая старуха с дырявой шляпой на голове, сквозь которую на солнечный свет были продеты седые патлы, облитые краской… дешевое вино, сдобренное отличной книгой, казалось почти пригодным для утоления жажды — жизни и истины. Перелистывая страницу за страницей, он чуял, как время сгущается вокруг, как море шумит в ушах, как плотоядная туша грядущего наваливается на него брюхом, смрадно дышит в лицо…

…не в моих силах преподнести вам дар больший, нежели средство в кратчайшее время постигнуть то, что сам я узнавал ценой многих опасностей и тревог.

Он благодарил провидение, что выучил именно тосканский диалект, это позволяло ему читать с листа без запинки, и однако послал к Пьетро за умелым толмачом — с первых строк захотелось ему иметь тот же текст на латыни, ибо книга явно просилась в библиотеку к Брихинскому епископу — навечно.

…если вы соизволите внимательно прочитать и обдумать мой труд, вы ощутите, сколь безгранично я желаю Вашей светлости достичь того величия, которое сулит вам судьба и ваши достоинства.

Он ощущал эти слова, и правда, словно звучащие к нему лично. Человек, которому была посвящена рукопись, умер давным-давно, и свыше десяти лет назад угас в Сан-Кашано ее невероятный автор, вернул Господу грешную душу и тот, кто послужил автору образцом для безупречного правителя… однако слова были живы, слова били в цель, и они взывали к самому сокровенному, цепляли нутро на злой крючок расчета, логики, обещания поживы. Это было — как говорить с железным Джоном, но лучше, чем говорить с Джоном, потому что чернила и бумага избавлены от обертонов и интонаций, и ничто не отвлекает тебя от сущности, от содержания. Патрик Хепберн наконец-то чувствовал себя живым, дышащим, настоящим — впервые с того времени, как покинул Лиддесдейл, как вышел из смертельной игры с королем. Шепот мертвого мессера Никколо, проникающий к нему в слух с листа, разбудил его от праздности, от ленности ума, и