Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

Поэт назидательно вздымал палец:

— Мое дело творить, а не разрушать, я — созидатель, а не убийца! За это и выпьем!

Поклонник прелестей обоего пола, Аретино неоднократно по-дружески предлагал ему своих мальчиков, но красивый шотландец всегда корректно отказывался, вероятно потому, что от одной только мысли перед его внутренним взором начинал плясать в петле труп Роба Эллиота.Взамен Босуэлл арендовал у писателя одну из аретинок и прожил с ней в добропорядочном, почти семейном блуде все время, отпущенное ему в Венеции. Он объявил Аннунциате прямо:

— Мне нечем вознаградить вас по заслугам, монна, однако, если вы желаете спать со мной — не имею намерения препятствовать.

Дама была изрядно глупая, но красивая и добрая, и вдобавок выучила его нескольким чувственным утонченностям, которые впоследствии весьма помогли Патрику в возобновлении политической карьеры.

Именно Пьетро познакомил Белокурого с Фаустиной.

103

Он не скучал без женского внимания, но скучал без блеска, присущего флиртующему обществу, без азарта, сопровождающего охоту за дамой, покуда она не отдастся под ласкающую длань господина. Аннунциата стала чем-то вроде походной жены, а обычные проститутки на Ка-Рампана вдохновляли тем менее, чем более граф в портовом городе опасался заразы. Теперь он проводил дни, деля их между боями с маэстро Бартоломео, осторожным и уважительным после случившегося, и толкотней литераторов, художников, искателей острых ощущений при карликовом, комическом дворе Пьетро Аретино, «бича государей». Ему бы чураться подобных знакомств — во всяком случае, мало кто из прежнего, придворного круга друзей Белокурого отнесся бы снисходительно к его нынешней среде общения — однако для человека, проведшего последние десять лет в рейдерстве, в постоянном, уравнивающем братстве по мечу с самым порой низкородным сбродом Шотландии, в таких связях не было ничего странного. Третий Босуэлл, хотя и высоко ценил свою кровь, никогда не забывал, с какого придорожного камня и разбойничьей повадки началась подлинная история рода Хепберн, а потому не кичился родством с королями. Но внутренняя дистанция между ним и прочими нахлебниками-гостями поэта ощущалась весомо и четко даже не потому, что за спиной у графа постоянно маячило два-три молчаливых рейдера с самыми недружелюбными рожами, а потому, что король холмов — всегда король, даже в простом, потертом дублете, даже помалкивающий о себе. Устройство общества, впрочем, что-то неуловимо напоминало: его и теперь окружали не столько люди, сколько прозвища. Аретино, Тинторетто, Сансовино, Пьомбо — то все были клички, чуть более, правда, благозвучные, чем Полурылок или Хер Собачий. Он сам, проживший под отметиной масти пятнадцать лет, уже не находил это странным. Признанных гениев звали только по имени — Тициан, иногда с уточнением — Божественный, и подробности были никому не нужны. Мир королей и мир рейдеров напрямую имел родство в жаргоне с миром искусств. А некоторые имена и вовсе не были именами, женщины носили не только маски, накладные косы, зады и груди, но и актерские псевдонимы вместо имени — он уже знал об этом, когда как-то теплым вечером Пьетро, расслабленно наблюдая за суетой лодок на Канале-Гранде, спросил его, не поедет ли тот с ним к куртизанке сейчас, раз за четыре месяца в Венеции Белокурый так непростительно и не выбрал времени посетить ни один храм соблазна. Граф, давненько не получавший денежных приветов от дяди, буркнул что-то вроде того, что не видит смысла ездить к шлюхам, коли любую можно свистнуть, просто выглянув из окна.

— Друг мой, — поморщась, отвечал ему Аретино, — монна Фриули — не какая-нибудь продажная девка, она — художник чувств. Она берет, разумеется, в подарок, и немало, но не в этом соль.

— То есть, обычная шлюха, Пьетро, просто дороже обычной.

— Упаси вас Бог, — отвечал писатель, с сожалением глядя на шотландца, — даже думать такое о Фаустине. Поймите же, куртизанки — не шлюхи, которых вы можете купить в каждом переулке, у каждого кабака… куртизанка — свет жизни образованного мужчины, ибо она дарит не только утонченную любовь, но и сладостную беседу, и все то сердечное тепло и блеск остроумия, которые не купишь за деньги. Она может разорить вас, не дав и поцелуя, а может отдаться по любви, не взяв ничего — как ей заблагорассудится. И вы еще станете умолять ее принять плату за эту любовь, дрожащими руками отдавая последний дукат.

— Какие странные у вас тут… обычаи, — пожал широкими плечами Белокурый.

Но скука и любопытство все-таки привели его в тот самый дом, на фасаде которого в подражание древним жрицам любви значилось: «Короли, принцы, графы, маркизы, посланники, добро пожаловать! Чинов ниже виконта не принимаем».

— Однако и самомнение у вашей девки, — прокомментировал Босуэлл, поднимаясь из сотопортего по широкой лестнице в покои верхнего этажа, откуда-то и дело прыскали слуги с бутылками и блюдами, раздавались возгласы мужчин, женский смех. — Просто рыцари и эсквайры ее не устраивают?

— Ни в коей мере, — раздался откуда-то сверху воркующий голос, чистейшее тосканское наречие. — Пьетро, дорогой мой, что это за дьявольски прекрасный, но неотесанный Ахиллес, который хает хозяйку дома прежде, чем обрел честь хотя бы видеть ее?

Легендарная Фаустина, сошед со своего трона в зале, пробегая по галерее, услыхала его последнюю фразу. Вот она стояла перед Белокурым — головой едва достигая его плеча, миниатюрная, безупречно сложенная, с круглым задорным личиком, темными бездонными глазами, чуть вздернутым носом… эта насмешливая девчонка походила в повадке на азартных торговок рыбой с Риальто, но никак не на властительницу сердец, которой ее описал памфлетист. Она даже не была безупречно красива — если не считать копны действительно превосходных светло-рыжих локонов — но, когда говорила, хотелось слушать ее еще и еще. Музы́ка сфер жила у нее на кончике языка.

— Ни в коем случае не Ахиллес, мадонна, — глядя на куртизанку сверху вниз, отвечал граф. — В источнике бессмертия меня не купали, правда, но и уязвимых мест на мне вы не найдете.

— О! — отвечала та. — Я не найду — найдет другая женщина. Мне по вкусу такое самодовольство, красавчик — оно оставляет обширное поле для вашего образования.

Так началось одно из самых странных знакомств Хепберна в Венеции, сложившееся затем в крепкую дружбу. И подлинно звали ее так, как когда-то его первую женщину — Джоанна. Монна Джованнетта