Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

Фаустина Фриули была примой среди тех четырех тысяч куртизанок, что составляли сладострастную славу Венеции, что заставляли стремиться в объятия Республики и герцогов, и ландскнехтов — теряя голову, не считая дукатов. Не самая юная, не самая красивая, не самая родовитая, тем не менее, она гордо несла свою хорошенькую головку и славу легендарной, неотразимой, божественной. Ей посвящали картины, сонеты, жизни и состояния. Когда ей приходило в голову пойти к исповеди в Сан-Кассиано, процессия сопровождавших ее обожателей, слуг, девчонок, арапчат растягивалась чуть ли не в половину Мерчерий. Когда она решала отправиться в Падую, дабы поклониться мощам Святого Антония, о ее отъезде объявляли по городу глашатаи и по возвращении опекаемые ею приютские дети встречали патронессу цветами и трогательными куплетами. Она была виновна более чем в десятке крупных разорений за последние пять лет, вследствие ее отказа трое покончили с собой, не вынеся мук любви, но и по смерти не обрели от нее сострадания. «Вот дурачье! — хохотала монна Фриули. — Вольно ж им было бессмертную душу свою губить от неутоленного естества!». Монна Фриули знала семь языков, пела, как птица, играла на лютне и арфе, писала изящные латинские вирши, недурно разбиралась в теологии, астрономии, астрологии, алхимии… недоброжелатели приписывали ей также искусство составлять яды. Ввиду последнего она имела свидание с кем-то из Совета Десяти, но налоги, вносимые ею в казну Республики, составляли столь приличную сумму, что Совет только пожурил прелестницу да порекомендовал гнать из своего дома молодежь «Золотой книги», дабы юнцы не оставляли отцовых денег за карточным столом. Салон ее, куда вступил Белокурый, был чем-то средним между палаццо зажиточной семьи, борделем, игорным домом и мастерской художника. Залу наполняли мужчины самые родовитые, в самом изумительном оперении, среди которых нынешний Босуэлл смотрелся весьма бедно, но встречались и проходимцы, чьи алмазы в перстнях куда более напоминали муранское стекло. За столом Фаустины обедали и ее приятельницы той же профессии — подешевле и попроще, кто подменял хозяйку там, где она сама нипочем не хотела мараться, и актерки, и даже монахини. Венецианские монахини составляли для Патрика отдельную степень недоумения, особенно после того, как одна из них, сестра Кьяра, недвусмысленно прижала его в нише сотопортего, когда он сопровождал ее вниз, к гондоле… Мужчины соревновались в блеске — денег либо остроумия — перед монной Фриули, женщины — скромно или развязно — искали себе покровителя. Несколько святых отцов — августинец, доминиканец, трое францисканцев — были у Фаустины завсегдатаями, они давали хозяйке дома благословение, а после мирно располагались в уголку за разговором о делах небесных, и Патрика забавляло угадывать, которую же из дам кто из них нынче вечером увлечет в альков исповедовать. В обществе считалось, что священники заходят к монне Фриули наставить ее на путь истинный — и верно, однажды Патрик стал очевидцем головокружительно хитроумного теологического сражения, которое Фаустина выдержала против двоих из них, и выдержала с блеском. Из молодых приятелей Аретино здесь постоянно подвизался Тинторетто, которого Пьетро то хвалил, то злословил о нем — художник искал разнообразия в натуре, и, несмотря на заплаты на локтях его рабочей куртки, хозяйка дома была с ним ласкова, словно с самым высокородным из гостей. Сама монна Фриули, если не переходила от пары к паре, от компании к компании по залу, взбиралась на мягкое кресло на возвышении, грызла засахаренный миндаль и оттуда следила за волнениями в этом мирке избранных. Чинов ниже виконта… Она была мала ростом, она убежденно не носила цокколи, не белила лицо и не разрисовывала действительно прелестную, почти целиком обнаженную грудь, она, при своей нежной, матовой коже, в этом вычурном и дорогом алом тафтяном платье была похожа одновременно и на отравленный цветок, и на молочного стекла статуэтку. Волосы ее, высоко убранные под золотую сетку, непокорно выбивались локонами на шею и у висков, она забавно морщила вздернутый носик, маленький пухлый рот держал улыбку, словно приклеенную. Но темные глаза, огромные, бархатные, внимательные, опушенные длинными ресницами, ласкали душу теплом, когда ей приходило в голову приободрить кого-либо из своих воздыхателей. Будучи искушен в придворном флирте, Белокурый легко нашел нужный тон разговора, разве только то весьма забавляло графа, что содержанка требует себе почестей, как для королевы. Но внешность легендарной монны Фриули его вовсе не впечатлила.

— Да она даже не красавица, Пьетро, так, хорошенькая, но не больше того.

Он молвил это писателю вполголоса, озирая зал, перед тем, как откланяться и проститься. Фаустина, словно услыхав, вдруг поймала взглядом его глаза и улыбнулась лично ему — через всю залу.

У ведьмы есть чутье, подумал он с уважением.

104

Он исправно навещал новую знакомую с неделю, потом графу надоело терять время. Убежденный, что Пьетро привел его в этот дом только лишь затем, чтоб доставить ему блестящую любовницу, Босуэлл приступил было к делу, но внезапно получил отпор. Первый раз женщина отказала ему, невзирая на все его обаяние, и по вполне прозаической причине:

— Если можете заплатить мне, граф, я вся ваша… — и она назвала поистине баснословную сумму, — но, в противном случае, увольте. Я своих милостей даром не раздаю.

— Да вы ведете себя, как продажная девка, — раздражающе спокойно заметил Босуэлл, — а Пьетро-то расписывал мне ваше стремление выбирать любовников исключительно по их достоинствам…

— Ну, и какие у вас достоинства, Патрик Хепберн? — насмешливо уточнила венецианка, ничуть не обидевшись. — Красивое лицо и крепкий член? Я занимаюсь своим ремеслом с двенадцати лет и, поверьте, повидала немало того и другого. И пришла к выводу, что лучший друг женщины — золото, и оно же — лучшее достоинство мужчины.

Белокурый пожал плечами, снял с пояса спорран, равнодушно бросил на резной столик для карт, мозаичная крышка на котором изображала мучительную смерть Актеона:

— Чем могу… там не хватит, чтобы купить и самую дешевую сучку на Риальто. Хотите меня — берите таким, как есть. А нет, так не пойму, какого дьявола Пьетро направил меня к вам?

— О! — она рассмеялась. — Да чтобы вам было, с кем поговорить в Венеции, роскошное северное чудовище! А вам в новинку разговаривать с женщинами, не правда ли?

Удивление на миг мелькнуло в синих глазах:

— Да, — согласился с ответной усмешкой граф. — Зачем… да и о чем прикажете с вами говорить, Фаустина?

— О чем угодно. Примите обратно ваши гроши, — в бархатных очах