Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

И они говорили.

И в этом она действительно стала его первой.

Для Патрика Хепберна разговор с женщиной составлял новый виток образования — ибо, видит Бог, до сей поры ни одна не могла устоять перед ним настолько, чтобы не пропустить побыстрей фазу беседы в чаянии более желанного. Да и о чем он мог бы с ними разговаривать? И кто были те женщины в его жизни? Он вырос среди мужчин и, по сути, знал только мужской язык. Ему с детства твердили о первенстве мужа во всем, о слабости Адама, за которую тот заплатил бессмертием, и имя этой слабости было — Ева. А право Евы — только внимать мужчинам, терпеть свою долю за первородный грех, смиряться пред лицом собственных несовершенств. С такой ли поговоришь? Агнесс Стюарт Максвелл, Дженет Хоум Гамильтон, Агнесс Синклер Хепберн. Первая плела кокон его детства, окутывая его, сколько могла, своей любовью, но язык материнской нежности не требует изысканности и изощренности. Вторая видела ли в нем только брата — этого он не мог бы сказать с уверенностью — но видела слабость его и уязвимость отчетливей прочих, и дарила нечто среднее между лобзанием и укусом, слетающее в виде колкостей с ее змеиного языка. Третья делила с ним ложе и рожала его детей, была тем телом, в котором он обретал покой, в погружении, в разделенности, в безопасности, но ему никогда не пришло бы в голову говорить с ней — не повседневными словами, а именно в значении, употребленном Фаустиной… В один из дней он как-то поймал себя на том, что с увлечением повествует венецианке о хитросплетении blood feud в Приграничье: Керры против Скоттов взаимно, Эллиоты против Робсонов и Ридли, Армстронги против всех… и запнулся на полуслове, очень уж странно среди певучей итальянской речи звучали кровавые наименования этих фамилий.

— Продолжайте, граф, — подбодрила его монна Фриули, поблескивая внимательными темными глазами, которым огоньки свечей, отражаясь, сообщали пугающую бездонность. — Сделайте милость… вероятней всего, я никогда не окажусь в вашей стране, но вы только что ощутимо дали мне к ней прикоснуться.

Едва ли хоть одна из трех близких ему женщин сказала бы что-то подобное.

И в ту минуту он понял, почему рыжая чертовка не взяла с него денег за разговор, ибо ее умение слушать стоило куда больше — изрядной части необратимо уловленной Адамовой души.

Из-за Фаустины его трижды пытались прикончить наемные убийцы — равно как из-за слухов, что куртизанка предпочла шотландца всем остальным, так и из-за сплетен, что он оскорбил высокочтимую. В Венеции ведь бывают и очень долгие, и очень узкие улицы — войдя в такую и оказавшись между двумя наемными bravi, живым уже не выберешься. Но выучка приграничного рейдерства спасла и здесь, а здравый смысл не допускал Белокурого прохаживаться в переулках, ширина которых была менее разведенных в стороны рук, чтобы обеспечить хоть какую свободу боя… С Фаустиной он проводил время, у нее коротал вечера, знал по именам ее подруг, которых она порой пыталась пристроить ему в постель, катал ее в гондоле по каналам, когда ей вздумалось полюбоваться на рассвет над лагуной — причем, она всегда платила гондольерам сама, насмехаясь над его нищетой… несмотря на ее иронию, лодочники неоднократно пытались его ограбить и дважды сбросить в канал, в обоих случаях это окончилось плачевно для гондольеров, хотя и Патрик тоже несколько вымок. Фаустина показывалась ему любой — порой и в одной сорочке, в часы утреннего туалета, что неизменно удивляло шотландца, привыкшего, что такая степень близости бывает позволена только признанному любовнику. Она дразнила, она позволяла рассматривать на себе чуть ли не все предметы белья, но не подпускала к телу. И с ней не проходили грубоватые приемы, позволявшие одолеть притворную стыдливость француженок. Эта, останавливая руку мужчины на подвязке, давала оплеуху, от которой и у самых крепких звенело в ушах, а после долго, безжалостно вышучивала… он не рискнул в этом контексте попасться к ней на зубок, он не мог позволить себе, став нищим, стать еще и смешным. Фаустина ценила свое тело дороже золота, но вовсе не принимала всерьез того, что происходило между мужчиной и женщиной на простынях — и потому невозможно было уловить ее на ошибке в кокетстве. Взамен они с монной Фриули обрели видимость товарищества, соучастия, едва окрашенного флиртом, но в столь пристойной мере, что порой венецианка чувствовала себя едва ли не оскорбленной — до странности равнодушно северянин, по которому вздыхала не одна посетительница ее салона, включая сестру Кьяру, занял при ней место доверенного друга, с интимностью более в чувствах, нежели в проявлениях телесных. А, между тем, телесность они порой обсуждали столь прямо, что это не оставляло места интимности. И в этом тоже было отдельное, изысканное упоение — обсуждать постель с женщиной, с которой не спишь. Конечно, глупо было бы отрекаться — он хотел ее, и тем более сильно, что женщина эта была прекрасна не только телом, теперь-то уже Босуэлл не считал ее просто хорошенькой… Но и монна Фриули научилась ловить в мельчайшем движении этого совершенного, спокойного лица, в потемневшем взгляде, признаки желания, алчного, тем более жаркого, чем холодней держал себя ее собеседник. И сердце Фаустины, которое многие считали давно умершим, также согревалось, и она становилась живей, прекрасней, теплей, притягательней в разговоре — вплоть до наваждения.

Это была не любовь, но как бы это была любовь. Это был расчетливый флирт, но оба знали, куда он ведет, женщина — по своему искусству, мужчина — по своей непреклонной воле. Это было объятие друзей, противоборство умелых противников. Никто не желал сдаться первым, хотя каждый все-таки желал сдаться, но так, чтобы сохранить лицо. Если Аретино решил разнообразить досуг своего шотландского приятеля, то ему это удалось вполне, но писатель и лишился его общества тоже, потому что чаще, чем у рыжей куртизанки, Босуэлла не видали нигде. Он даже стал пропускать еженедельные попойки у Харвела, и только скъявоне маэстро Бартоломео оставался по-прежнему верен. Фаустина, со свойственными ей любопытством и эксцентричностью, как-то посетила школу ломбардца и, когда МакГиллан вытирал влажный от пота торс графа, закончившего бой, темные глаза ее задержались на шрамах Босуэлла, на скульптурной чистоте его тела, с тем нечитаемым выражением, что у любой другой женщины означало бы острое влечение… но у нее не превратилось