Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

простит или позволит вернуться, и тогда… Он еще молод, ему всего двадцать девять, и это, все это, нищета, немощь, безвестность — конечно, не может быть вечным… наступит день, когда его изгнание завершится. Патрик Хепберн верил в это истовей, нежели в бессмертие души. И он закрывал глаза, обращая лицо к небу, к слепящему даже в час заката солнцу над волнами, багровому, погружающемуся в ало-лиловые воды моря — нет, вечной была только она одна, жемчужина, укрытая в зыбучих песках лагуны, так же, как он, пленница еще несбывшегося завтрашнего дня, его женщина, его Венеция.

У Святого Марка звонили к вечерней службе.

— Говорят, ему около ста лет, но сохранность нитей наводит на подозрения… вот там, ближе к кайме, у задней лапы собаки, это особенно очевидно.

Гобелен, помещенный при входе в собор, изображал обвинение Христа и отдание его Пилатом на казнь, Пилат, известное дело, умывал руки в чане, в самом углу полотна маленькая белая собачка трогала лапкой тогу прокуратора, упрашивая пощадить Иисуса. Белокурый простоял возле гобелена, рассматривая его, явно дольше, чем следовало для местного жителя. Приятный мужской голос прозвучал у него за левым плечом, не лишенный обаяния, скрашенный мягкими бархатными нотками. Тосканское наречие, кстати сказать.

Босуэлл обернулся.

— Синьор, разумеется, приезжий? Говорят, знатная патрицианка завещала изобразить на этом гобелене своего питомца… но верить тому, что говорят в Венеции, глупо, да и настоящая венецианка скорей уж изобразит на благочестивом пожертвовании вереницу своих любовников, а не собак — вот ее истинные питомцы.

Говоривший обладал внешностью античного сатира — то было лицо умное, хищное и одновременно глумливое, пламенные темные глаза, крупный нос, окладистая ухоженная борода, прячущая яркий, язвительный рот. Жестом и деликатным, и свободным от робости он указал на костюм Белокурого:

— Позволю спросить, синьор в трауре? Синьор, к несчастью, утратил кого-либо?

Патрик выждал мгновение, прежде, чем ответить, рассматривая своего собеседника, вычурный берет с аграфом на голове которого напоминал скорей уж турецкий тюрбан, нежели приличный христианский убор. Босуэлл не чурался чудаков — они возбуждали в нем любопытство.

— Родину, — произнес он спокойно.

Глаза итальянца озарились теплом узнавания и вдруг стали очень привлекательны, преобразив в лучшую сторону и весь его облик в целом:

— О, да вы ведь произнесли это совсем по-тоскански! Я — поклонник красоты, синьор, ибо она одна истинна, и враг всякой неправды, всякой подделки… вам не следует удивляться, что я заговорил с вами, потому что в вашем лице я вижу свет совершенства, свет подлинного творения Господня… если рассматривать Творца, как своего рода художника, разумеется. Сделаете ли вы мне честь своей дружбой?

Патрик Хепберн только усмехнулся. Бесцеремонность южного народца была ему уже не в новинку, но всякий раз несколько озадачивала подобной детской непосредственностью. Так он познакомился с Пьетро Аретино, «бичом государей» — тосканец был пятнадцатью годами старше Белокурого, но его ум, цинизм и развращенность немало импонировали Босуэллу — и провел несколько ночей среди «аретинок» и «ганимедов» в старинном дворце на Канале-Гранде. Публицист, литератор и поэт, шокировавший Рим глубоко непристойными «Сладострастными сонетами», был в те поры в зените своей славы. Именно на него жаловался Патрику Хепберну возмущенный Эдмунд Харвел — Совет Десяти произвел англичанину внушение, напомнив, что негоже лупцевать человека за признаваемую Республикой свободу слова, особенно, когда этому человеку аккуратно платят пенсион король Франциск и император Карл, герцог Козимо Медичи и герцог Урбино, а подарки шлют и Сулейман Великолепный, и Барбаросса, и даже банкиры Фуггеры… Сделав это внезапное — и выгодное — знакомство, Патрик Хепберн оказался втянут в круг не только жрецов муз, но и субъектов куда более прагматичных. Знакомство с Пьетро частично вернуло ему ощущение утраченного положения — ибо Пьетро жил, как король, и не терпел никакой светской власти, хотя бессовестно заигрывал с любой и бесстыдно любой из них продавался. Деньги и влияние, сосредоточенные в его руках, поражали своим объемом. Никогда еще Патрик не видел, чтобы герцогства раздавались по воле поэта, чтобы принцы страшились публициста, чтобы капля чернил, стекающая с кончика пера, повергала в сумятицу высшие дома Европы.

— Я их всех… — отвечал Аретино с ухмылкой на прямой вопрос и добавил глагол, не оставляющий разночтений.

Письма каждого из адресатов он хранил в отдельно отведенной шкатулке слоновой кости, Хепберн любопытства ради поймал тосканца на слове — а почерк Франциска был ему известен — и поразился знакомой подписи в конце листа… Про Пьетро говорили, что в Риме при Клименте он помог маркизу Мантуанскому добиться своих целей; он поддержал кандидатуру Козимо Медичи, сына Джованни делле Банде Нере, в герцоги Флоренции; без Аретино предшественник Козимо, герцог Алессандро, никогда не стал бы зятем императора Карла; именно он спас Ареццо от разгрома, избавил Перуджу от большой опасности. То же самое он любил говорить о себе сам, а также повторять, что графский титул от императора Карла не принял только ввиду больших хлопот и расходов, которых требовало его поддержание.Он жил напротив Фондако-деи-Тедески, в непосредственной близости к борделю, и забавлялся поутру зрелищем промахивающихся мимо гондол пьяных германцев и лодок, спешащих к Риальто, оставляющих над водой тонкий запах свежей рыбы или сладкий шлейф дынного аромата. Якопо Сансовино, Тициан и Тинторетто были ближним кругом строптивого памфлетиста, навещали его Джорджо Вазари, Джулио Романо, Себастьяно дель Пьомбо… захаживал к своему автору также печатник Франческо Марколини, но, в отличие от прочих, благочестиво избегал оргий, в которые периодически переходили попойки у Аретино. Босуэлл любил в тосканце острый ум и соленый жаргон, полную беспринципность и жадную жажду жизни. И совершенное бесстрашие, не подкрепленное ничем, кроме уверенности в своем божественном праве на вольное слово.

— И за вдесятеро меньшее у меня на родине вы бы уже харкали кровью, Пьетро… — Белокурый просматривал гранки свежего сонета, поливающего бранью постельные утехи и моральный облик Франциска Валуа. — А здесь он платит вам немалые деньги за то, что вы мараете его в грязи!

— Вы — северный варвар, Patrizio! — грохотал сатирским смехом Аретино, спихивал с колен надушенного юнца и требовал охлажденного вина. — А я — свободный человек милостью Божией! Мне хватает собственного независимого духа, не то, что Петрарке или Данте, кои постоянно искали покровительства сильных… я иду своею дорогой. И собираю вдоль дороги дары природы!

— Ах, вот как это звучит по-итальянски… — хмыкнул граф. — В моем краю это называется «черная дань».

— То есть? — заинтересовался тот.

— Брать