Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

поля мелькали в усталом взоре, таверны и постоялые дворы он обходил стороной. Неподалеку от Стерлинга его перехватил десяток конных от Ролландстона — с вестью, что путь на Эдинбург закрыт, в Босуэлл-Корте его поджидают люди короля, поджидают достаточно дружелюбно, чтобы был повод с ними не встречаться. Он повернул на запад, минуя Крайтон, и в дороге его наивно настигли два королевских гонца и один серо-белый голубь, первоначально прилетевший в Хейлс, откуда письмо ему переправил Йан МакГиллан. Оба королевских вестника были связаны и приторочены к седлам галлоуэев за спиной двух бинстонских бойцов и взяты с собой — что было само по себе признаком горчайшего неповиновению королю. Те два гонца принесли требования короля к графу Босуэллу, лорду-адмиралу королевства, во-первых, явиться в Парламент в Стерлинг в сентябре сего года, а во-вторых, представить в королевскую казну, согласно прошедшей ревизии, незаконно удержанные графом доходы с Бервикшира, начиная с тысяча пятьсот двенадцатого года… Босуэлл, прочтя это, только присвистнул — по всему понятно, что у короля в казне снова гуляет ветер. А третье, голубиное письмо было от Джона Брихина. Меткий удар, — писал он. — Уходи. Несмотря на мирную жизнь и на то, что был мало посвящен в игры племянника, чутья епископ ни в коей мере не утратил. Изнывая от тоски в своем приходе, железный Джон имел огромную сеть переписки, которую тщательнейшим образом поддерживал, и знал о происходящем при дворе отнюдь не только по рассказам Патрика. Джон Брихин никогда не советовал лишнего.

Когда конные Босуэлла прогрохотали под своды Караульни Лиддела, во внутренний двор, залитый неверным и пугающим светом факелов, когда гонцы короля были — для их же благополучия, вестимо — помещены в самую глухую темницу замка, когда молчавший последние пол суток Белокурый обнялся с Хеем и велел затворить ворота — хоть бы для самого дьявола! — тогда, в полной безопасности своего логова, отоспавшись ночь, отлежавшись день, затребовав к себе Мэг МакГиллан, выпив с Болтоном, Белокурый наконец-то ощутил светлую голову на плечах и в ней — возможность здраво соображать.

Приходилось признать, как это ни горько, что Джеймс Стюарт выиграл первую сшибку, а копье графа, образно говоря, преломилось. Интриги с целью возвести на трон младенца герцога Ротсей более не существовало. Но второй ход был за ним… Джеймс поторопился сквитаться: приди гонцы не один за другим, а порознь, держи себя король с ним помягче — и явившийся по вызову к ответу в Парламент Босуэлл был бы сразу и взят, и лишен имущества одновременно с обвинением в измене. Сейчас у него оставалось две равных возможности — уходить, как советовал Брихин, или оставаться и ждать осады и суда. Но долго ждать не пришлось, еще через два дня в Караульню прилетел полумертвый от усталости гонец Ролландстона — с известием, что Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, волею Его величества Джеймса Стюарта объявлен вне закона, приговорен к лишению имущества и бессрочному изгнанию…

Это был второй столь яркий приступ бешенства Хепберна, в котором опять потребовалась помощь Молота и обливание колодезной водой. Не от того, что было ему назначено в удел этим подонком Джейми — пожизненные нищета и безвестность — но оттого, что он не успел, не успел, не успел…

— Поздравляю, — хмыкнул Болтон, — ты блестяще распорядился фамильной собственностью. Меньше десяти лет тебе понадобилось, чтоб избавиться от земель и графства Босуэллов.

Кастелян Хермитейджа протянул держащемуся за виски племяннику чарку. Белокурый, морщась, отхлебнул немного и оттолкнул от себя остаток. Его еще трясло, голова болела, но он принял решение.

— Э, да будет тебе, дядя! Ты не хуже меня знаешь, что фортуна в нашем роду переменчива! Я не успел пока убить короля, как мой дед, поэтому мне нечем похвастаться в деле накоплений…

— Да уж, — подтвердил Болтон, — смещать королей — порой даже более выгодное занятие, чем возводить их на престол.

— Согласен, — Патрик криво улыбнулся. — Я рассмотрю такой вариант пополнить семейную казну. Он ведь потребовал с меня доходы за Бервик, за все двадцать восемь лет, что я — Босуэлл…

— Это уж свинство! — возмутился Болтон, которому каждый пенни, отсылаемый Стюарту с Лиддесдейла, ощущался, как кость в горле. — И что будешь делать?

— А ничего. Платить я не стану, земли мои он и так аннексирует… Но это значит, я больше не смогу содержать своих капитанов.

Босуэлл с Болтоном обменялись понимающим взглядом.

— Ребяткам придется перейти на подножный корм, — продолжил граф. — Хорошо или плохо лежит, пусть берут все, что им нужно.

— Даже слишком тяжелое и слишком горячее? — усмехнулся дядя.

Именно этими словами он когда-то объяснял юному графу, что для жадности настоящего рейдера нет пределов.

— Если смогут, — согласился Белокурый. — Даю своре полную волю. Джеймсу пора понять, кому он был обязан миром на юго-востоке и в Долине все эти десять лет. Но предупреди их, что и защитить я в случае крайности уже не смогу. И соседей-союзников поберегите, в такие времена верные люди — залог выживания.

Болтон кивнул.

— Джеймс назначил Хантли Лейтенантом всей границы, — продолжал граф. — Гордон — не дурак, и в Лиддесдейл глубоко не сунется, но все-таки передай моим — с его людьми пусть делают, что хотят, равно как и с Дугласами или Стюартами, но если хоть волос упадет с головы Джорджа Гордона или его близких, виновного лично разрежу на мелкие куски, когда вернусь.

Теперь решение озвучено, и нет смысла откладывать отъезд хоть на час.

Болтон кивнул вдругорядь и спросил, помедлив:

— Ну, и когда ты вернешься?

Патрик помолчал, а потом вспомнил обоих своих воспитателей:

— Это как Бог даст. Подождем подходящего случая.

— Любимая поговорочка Брихина! — хмыкнул Болтон.

— И помалкивай, дядя, — предупредил Босуэлл напоследок. — Меня здесь не было, и ты меня не видел.

Босуэлл с десятком кинсменов перешел границу в начале августа тысяча пятьсот сорокового года, углубившись в английский Вестморленд через земли Грэмов. Шестнадцатого числа того же месяца был обезглавлен Джеймс Гамильтон Финнарт — за государственную измену и злоумышление на жизнь государя, а имущество, земли и замки его отошли в казну. Но король не обрел покоя этим убийством, ибо осенью часто просыпался по ночам в холодном поту — кузен Финнарт теперь являлся ему во снах, отрубающий обе руки, угрожающий снять и голову.

Венеция, осень 1540 — осень 1542