Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

тем, кто он был — первым среди своей стаи, приграничным волком, мужчиной среди мужчин, грубым, резким, неукротимым, неистово притягательным в своей неодолимой силе — возбуждения и обладания. И это было острое, сильное зрелище. Одна только поза Патрика Хепберна вызывала дрожь в спине у тех, кто в эти минуты наблюдал за ним с крытого помоста у края поля.

Глаза Белокурого были темны от предощущения, полны азартом боя, брови сошлись к переносице в одну линию. От мороси мелкого дождя лицо его влажно блестело. Он не смотрел на короля, стоя в первых рядах своей команды, следя за выбивающим мяч, и правильные черты его, утратившие обаяние внимательного придворного, были хищны, суровы, почти жестоки. По правую руку от графа возвышался Хэмиш-Молот Тернбулл, человечья глыба, бугры мышц и сломанный нос, по левую — Хэмиш МакГиллан, проворный, как черт, и ловкий, как лучший вор Эдинбурга. Вместе они составляли недурную пробивную тройку…

— Господи, я не узнаю Патрика, — пробормотал потрясенный преображением Босуэлла король — Джеймсу никогда не доводилось видеть кузена в деле, ни с боевым мечом в руках, ни в рейде. Турниры, как он теперь понимал, не в счет, и ни за что бы не сознался, что ему вдруг стало страшно.

— Я видел его в бою… — с неохотою произнес лорд Хоум, — там он выглядит похоже. Он теряет облик благородного человека и становится одержим…

Мяч взметнулся ввысь, в водяную пыль, Патрик Хепберн долгим броском взлетел за ним следом, поймал, был сбит с ног, сверху его накрыли тела троих игроков Хоум, затем в свалку ввернулись Молот и МакГиллан, а сверху на них посыпались бойцы обеих команд… и затем король понял, что имел в виду лорд Джордж, когда долгое мгновение спустя из-под этой кучи человеческих тел, расшвыривая нападавших, его кузен появился снова — уже черен от липкой грязи, джек порван, ссадина на скуле… Белокурый был действительно не в себе, его вел инстинкт прирожденного воина — и каждое движение было свирепо, точно, безжалостно, полно животной силы. Он легко раскидал Хоумов, поднырнул скользящим движением под нацеленные руки, перебросил мяч Молоту, грубо сшиб еще двух на своем пути, одному встречному упрямцу сломал руку, принял мяч от Молота, на котором повисли пятеро бойцов соперника… и понесся под одобрительные вопли своих к краю поля, туда, где назначили контрольную линию. Еще бросок, который его милости пришлось совершить кувырком, прижимая к груди маленький цветастый мяч и пропахав собой четыре фута мокрой грязи — а затем «гооооооол!» волной вскипело над полем.

И лютое веселье хендба началось. Не прошло и получаса, как двоих оттащили к кромке луга с разбитыми головами, третьего — с вывихнутой ногой. Огромный ком из человеческих тел — по две дюжины каждой фамилии — катался перед помостом короля, ком, в который то заныривали люди, силясь добраться до мяча в середине, то их выбрасывало оттуда покалеченными, словно некоей потусторонней силой.

Лицо королевы превратилось в маску, она не отрывала от поля глаз:

— Да прекратите же это безобразие, супруг мой, молю вас!

— Сейчас, — отвечал Джеймс хладнокровно, — надо же узнать, чем дело кончится…

Дело кончилось не раньше, как он убедился, что Босуэлла успели несколько раз достать в лицо, особенное удовлетворение он испытал, когда кузен, сбитый наземь, получил ногой в живот, но, к разочарованию короля, вывернулся, повалил противника, попутно с хрустом выдернув тому колено из сустава… Вопли, брань, боевые кличи, мелкая небесная влага витали над полем, накрывали собой игроков. Молот отвлекал сварой пять-шесть нападающих, перекидывал ба своему графу, тот мчался к краю поля до тех пор, пока на нем, как гончие на сохатом, не повисали гроздью Хоумы, и передавал мяч юркому, быстрому МакГиллану, из них самому легкому в теле. Подобным образом за час эта тройка уже заработала семь голов для своей команды. Понятно, что делает граф, было с первого взгляда — и лорд Хоум, совершенно забывшись, орал над ухом у короля, пытаясь помочь своим людям ценными указаниями — но остановить его было невозможно.

— Вот же дьявол! — произнес помимо воли восхищенный король.

Но к исходу часа даже бешеный Босуэлл начал уставать, ибо, казалось, Хоумы перестали бороться за мяч, а, следуя приказам своего лорда, старались сбить с ног его лично, покрепче приложить — и тут уж в дело пошла честная злоба blood feud, нацеленная на то, чтоб многократно покалечить. Выйти из гладиаторского боя он не мог, а король, видно, решил продолжать развлечение вплоть до бойни… и это тянулось бесконечно: отмахиваться от встречных рук, замечать подножки, подныривать под летящий в тебя кулак… несмотря на кожаную обертку, он ощутимо сбил кисти, а последний удар в щиколотку пришелся так жестко, что ему повезет, если дело обойдется вывихом. Игра уже переставала быть игрой, даже жестокой, и неотвратимо перерастала в смертоубийство, на дне которого утопал именно он сам, Белокурый граф Босуэлл. Дыхание со свистом вырывалось сквозь зубы, пот заливал лицо, сердце билось в грудную клетку, словно кузнечный молот…

Стоящая на помосте неподалеку от Их величеств графиня Босуэлл не отрывала глаз от мужа в игре. Она была бледна, как полотно, губы крепко сжаты, руки сложены под грудью, на животе, словно, оберегая во чреве его дитя, она могла оградить мужа от сыплющихся на него ударов.Агнесс плакала, вернее, слезы сами собой катились по замершему лицу. Королева в этот миг позавидовала леди Хепберн — впервые не ее беременности, а тому, что ей-то, по крайней мере, можно прилюдно плакать, выказывать сочувствие… В сердце оскорбленной принцессы Лотарингского дома начинала разгораться ярость Гизов. Ей без намеков был понятен бесчестный ход мужа. Мария не видела за собой вины: ее не привязывало к Патрику Хепберну ровным счетом ничто, кроме безгрешной симпатии, но за эту ее симпатию он сейчас расплачивался, по воле короля участвующий в унизительной для благородного человека кулачной драке и грубо избиваемый на ее глазах. Впервые королева была так зла на своего супруга, что дала волю подлинной натуре, пылкой и гордой.

Зашуршали тафта и атлас ее юбок, Мария де Гиз гневно поднялась с места:

— Жестокая, недостойная шутка, Ваше величество!

— Разве? — уточнил Джеймс самым невинным голосом.

— Господь свидетель, знаю ли я, чем заслужила подобное отношение, супруг мой, и подобное оскорбительное для всех чувств зрелище! Но впервые со дня приезда мне довелось вспомнить все рассказы о грубости шотландцев, которые я слыхала на родине, и