Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

— Ну, — весело спросил его соскучившийся король, предвкушающий поживу уму и сердцу, — чем станешь развлекать меня, Босуэлл?

— Охотой, — отвечал тот, — егеря с рассвета при деле…

— Как тогда? — хохотнул Джеймс. — Во Франции, помнишь? «Охотой на людей»? Ох, и перепугал же ты дам своими россказнями!

— Что ж, — сказал граф, — там не было ни одной лжи, в этих россказнях, Ваше величество…

— Не считая того, что у самого рыльце в пушку, — заметил Роберт Максвелл.

Джон Максвелл, глава Максвеллов Запада и отчим Белокурого, подолгу болел, и уж года два всюду за него при дворе светилась физиономия его сынка.

— Кто бы об этом говорил, Роб, — возразил Патрик сводному брату. — Что-то я слыхал про осаду Лохвуда, ты там был в первых рядах?

Вражда Джонстонов и Максвеллов при отсутствии сильной власти в семье последних разгоралась с новой силой. Роберту кинулась краска в лицо, но король пресек дальнейший диалог взмахом руки:

— Я знаю вас достаточно, приграничные черти, чтоб быть уверенным — по каждому плачет плаха. Коней, Босуэлл, выезжаем!

Одна из тех охот на две тысячи человек, принять которую со всем размахом мог только Дивный граф, друг, кузен и наперсник Его величества. Поля возле Хейлса были вытоптаны, леса оскудели на дичь, по ним текли вереницы придворных в парадных нарядах — парча, золотое шитье, пышные перья, спадающие с боннетов, резкие голоса перекрикивающихся мужчин, ловчие птицы, вцепившиеся коготками в перчатки соколятников, свора рвущихся вперед до кавалькады рейдерских ищеек — лютей и чутьистей тварей еще поискать… а к возвращению в замок столы ломились от снеди, столы были выставлены в большом зале Хейлса в три ряда, столы вываливались в двери на открытый воздух, во двор, столы царили надо всем пространством, могучие, крепко сбитые, переполненные, кричащие о благе и щедрости, о богатстве и хлебосольстве. Таз для омовения рук и льняную салфетку королю поднес, преклонив колено, юный Джеймс Хепберн, мастер Босуэлл, красный от натуги и от волнения, и королева, умилившись, потрепала малыша по щеке.

После охоты на оленей другим утром рано поднялись на соколиную, затем, возвратясь в замок, Их величества изволили откушать и почивать днем. Вечером было представление лицедеев, музыка и танцы — первую павану открыли хозяева дома, граф с супругой, и, даже в тягости, леди Хепберн была в движениях своих изумительно грациозна.

Патрик валялся навзничь на постели в старой спальне Восточной башни — некогда логове леди-бабушки — рассеянно глядя в купол балдахина над кроватью, отдыхая от образа безупречного придворного, который всегда ощущался им как упряжь мула — на жеребце, а леди Хепберн, расхаживая в покоях взад и вперед, давала последние распоряжения экономке и ключарю. Наконец слуги были отпущены, леди Хепберн опустилась рядом с мужем, со вздохом облегчения скинув тесные туфли, привалясь к нему округлившимся чревом:

— Не знаю, хватит ли припасов в замке, если Его величество вздумает провести здесь хотя бы еще один день, — сказала она не без иронии. — А нет, так что ж… придется разорить на еду твоих хаддингтонских кузенов.

Рука Патрика мягко скользила по округлостям ее расцветшего, плодоносного тела, потом муж привлек ее к себе с самым недвусмысленным намерением:

— Агнесс, всех королей к черту, иди ко мне…

— Патрик, это грех, это же запретно для церкви…

— Так мы и не в церкви.

Дитя шевелится, двадцать дней поста за соитие, как сказал бы целомудренный епископ Брихин, усмехнулся он про себя, заключая жену в объятия.

— А если ты повредишь младенцу?

— Еще скажи, что не хочешь меня!

— Больше жизни, — улыбнулась жена, — и особенно теперь.

— Бесстыдница, — поддразнил ее муж, тоже улыбаясь, — но мне это нравится. Я буду осторожен, не бойся. Скажи, если станет больно.

— Погоди, я позову Дженни…

— К черту Дженни, Агнесс, уж не думаешь ли ты, что я не раздену тебя сам?

Агнесс всегда завораживало, как быстро в нем вспыхивало желание, и каким неукротимым было оно в своей алчности. Распустил неплотно зашнурованный лиф, отцепил от юбки, отбросил на пол. Следом за лифом отправились верхняя юбка, корсаж, затем две юбки нижних, со всеми их хитрыми приспособлениями, и графиня осталась только в сорочке и в чулках, но господину и этого много, и вот сорочка совлечена — с поцелуями и ласками, с тем голодом, с каким он всегда стремился к обнаженному женскому телу. От того, как темнели глаза Белокурого в час любви, Агнесс всегда испытывала и прилив возбуждения, и легкий испуг, потому что сила, которая скрывалась в муже за всей его светской обходительностью, была сила древняя, огромная, неуправляемая. Лев и агнец, борющиеся в одном сердце, но агнец — лишь только с ней. И лев, обладающий ею же. Груди, отяжелевшие от беременности, были невыразимо чувствительны к прикосновению, и ей казалось, она умрет только от того, как чутко он прикасается к огромным соскам, пощипывает, сжимает… Агнесс прятала лицо, уткнувшись мужу в шею, ей было стыдно своей жадности к нему, своей похоти. Патрик уложил жену на бок, вошел сзади, и долгое сладостное содрогание пронзило ее, едва лишь ощутила она вторжение. Обладая беременной женой, он прикасался к чему-то благому и высшему, это был акт нежности, не только вожделения. Медленно, очень медленно, осторожно, пока она, изнемогая от желания, не потребовала наконец взять ее глубоко и полно… и после того, как излился, долго еще они лежали недвижимо, не разделяясь, наслаждаясь обоюдным теплом. В ладонь графа, ласкающую выпуклый живот Агнесс, пришелся толчок. И еще один.

— Жена, постарайся… мне нужен второй мальчишка, Джон.

— А также еще Адам, Джордж и Патрик-младший? — улыбнулась она. — Все, как угодно Господу и супругу моему, а я потружусь.

Графиня умело скрывала тайную тревогу за этой бравадой, последние две ее беременности кончились выкидышами, и теперь оба они, Агнесс и Патрик, выжидали — как выжидает в логове зверь, чтобы выжить — благополучного рождения младенца. Если Агнесс выносит этого, с большой вероятностью, у них будут еще дети.

— Ваша милость, — за пологом раздалось осторожное покашливание Йана МакГиллана, — Его величество немедленно требует вас к себе…

Длинное гэльское ругательство, как во времена юности, сорвалось с губ Белокурого графа, и объятия разомкнулись.

— Он бы еще в постель ко мне заглянул, сукин