Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

это никакой новой должностью. Болтон бесновался в Хермитейдже, заставляя Ноблса по десять раз пересчитывать ренту, чтоб, не дай Бог, не отдать королю лишнего. Болтон убежден был, что это король еще по гроб жизни должен Хепбернам, но эмоции Патрика Болтона роли не играли. Пережидая в Эдинбурге рождественский сезон, Босуэлл думал только о том, что даром теряет время — ему еще злее хотелось выйти в рейд, чтобы уж, по крайней мере, заплатить себе самому за утраченный титул. Зимой особенно кстати пришлись английские деньги: обнадеженный ответом, ему вновь написал Эдуард Сеймур, требуя разъяснения придворных игр и прилагая к тому приятные двести фунтов. На сей раз гонец Греев явился в Босуэлл-корт и мирно дождался графа, вернувшегося со святочной пирушки во дворце. Присев к столу, как был, в придворном оперении, едва ли не храня еще тепло объятий Джеймса Стюарта на своих плечах, Босуэлл набросал послание — по обыкновению, без подписи и даты. Его манила эта игра, и чем больше он в обе стороны лгал, тем нежней любил обе свои ипостаси — королевского кузена и государственного изменника. Чего бы ни желал от него Генрих Тюдор, чего бы ни пообещал он стареющему английскому королю, Белокурый твердо был намерен тянуть время — хотя бы до того, как в Шотландии родится наследник. Но с этим внезапно возникла заминка. Кузен Джейми, сильно хмельной, расписывал ему в подробностях, как именно и как часто он берет королеву — однако результата этих трудов видно не было. Поневоле Белокурый усомнился в услышанном: возможно, Джейми просто блефует, не в силах сознаться в своем недостатке? Королю, как всякому мужчине, было удобно винить в своей неудаче жену:

— Что, если ее лоно уже бесплодно, словно сухой песок? — спрашивал он Босуэлла. — Леди Эрскин понесла после первой ночи со мной.

— Вашему величеству нужно всего лишь не оставлять усилий. Вы молоды, кузен, у королевы есть здоровый сын, — Босуэлл глядел с лицо королю с тем мастерски исполненным выражением глубокой убежденности, которому было трудно противостоять. — Все в руках Божьих…

— Когда ты ссылаешься на Господа, Патрик, мне всякий раз делается не по себе, — засмеялся король. — В твоих словах звучит что-то от богохульства.

— Вы просто несправедливы ко мне, кузен, — улыбнулся Босуэлл.

— Я? — хмыкнул Джеймс. — Держу пари, только я к тебе и справедлив, мой прекрасный Люцифер. Остальные-то при дворе и прямо готовы сожрать тебя живьем — за мою привязанность к тебе. Кстати, королева желает в паломничество, чтоб вымолить наследника. Как думаешь, остров Мэй… гробница Святого Адриана?

— Я — плохой советчик в этих делах, сир, спросите уж лучше архиепископа Сент-Эндрюсского, — отвечал граф, думая при том, что ни одно паломничество еще не помогало женщине лучше, чем жаркая ночка в постели с дюжим парнем. — Только не берите с собой и меня, государь, коли не желаете смерти моей от скуки… если там поблизости нет женского монастыря, конечно.

После Крещения он вновь завел разговор об отъезде, в конце концов, он не был с семьей больше полугода.

— От Эдинбурга до Крайтона пятнадцать миль, — возразил король, отнюдь не вдохновленный перспективой разлуки, — кой-черт тебе там торчать всю зиму? Привози ко двору леди Хепберн, если жена уж так соскучилась без тебя.

Это был не первый отказ Джеймса в разрешении уехать. Иногда Босуэллу казалось, что король держит его в золотой клетке из какого-то смешного суеверия, что при дворе графа не найдет длинная рука Тюдора, не искусит вновь. Между тем именно от безделья Белокурого гонцы Греев шмыгали через границу с куда большей прытью, нежели обычно.

— Скука моей жены, — возразил граф, — мое частное дело. А есть и общественное. Зима малоснежная, а я давно не навещал угодья Перси в Нортумберленде.

Фраза двусмысленная, однако король рассмеялся, поняв ее так, как граф и рассчитывал:

— Так, я этого не слышал, тварь ты бесстыжая, Босуэлл! Или тебе мало жалованья Хранителя Средней марки?

— Мало, — без обиняков отвечал тот, — особенно после того, как вы взяли у меня Лиддесдейл. Если позволите совет, Ваше величество — поставьте там смотрителем Уолтера Скотта, иначе оглянуться не успеете, а заварится такая каша из перекрестной вражды, что выпалывать придется родами… А я покамест начну возмещать свои убытки плотным общением с южанами.

Он испытывал странное наслаждение, разговаривая с Джеймсом в таком ключе.

— Неужели вас влечет к кровавым схваткам одна только жажда наживы? — спросила королева.

— Жажда наживы? — Босуэлл приподнял левую бровь. — Господь с вами, мадам, я лишь возвращаю от сассенахов свое — это вам подтвердит любой приграничник. Ведь нет клочка земли в Шотландии, пострадавшего за века от Англии больше и горше, чем мой край. Когда короли сходятся в схватке, где они это делают? На наших полях! Что они оставляют после себя? Курганы из наших тел и разорение.

— Какая пылкая речь! — улыбнулся Джеймс.

— Кроме того, — продолжал Босуэлл, не обратив внимания на иронию сюзерена, — я поставлен королем на границе именно за тем, что вы, Ваше величество, называете кровавым делом. И оно кровавое, видит Бог, но я его не стыжусь. То, что значится в гербе вашего супруга и моего государя, In defens — под защитою Господа моего… конечно, это и впрямь работа Господа, но руками нас, лордов королевства.

Он забылся, конечно, и не было ничего более бестактного, чем напомнить Джеймсу Стюарту, кто на самом деле составляет реальную власть в Шотландии.

— Не много ли берешь на себя? — медленно спросил король.

Но Босуэлл уже понял свой промах.

— Только то, — отвечал Патрик Хепберн, — что дали мне вы сами, государь и кузен.

Мягкий голос королевы вклинился в их диалог, словно рука, разводящая драчунов.

— Останьтесь, кузен Патрик, — молвила Мари де Гиз, заглядывая ему в глаза, — сохраните в мире дома невинных, смирите свой грозный нрав, вас будет не хватать в Эдинбурге…

Королева Мария прилежно брала уроки у профессоров словесности и уже сносно изъяснялась по-шотландски, хотя с ошибками в падежах и склонениях, но с очаровательным акцентом.

— Нет ничего упоительней, чем родная речь в устах моей прекрасной госпожи, — улыбнулся Патрик Хепберн. — Я повинуюсь, мадам.

— Надо же, а моя жена благоволит тебе, Патрик! — заметил со смешком Джеймс, и странный, темный огонек мелькнул и пропал в