Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

— Обещал? Но ты ведь раз за разом предаешь меня.

— В чем же мое предательство? На сей раз — в чем? А ведь вы всегда умели тонко распознавать мою невиновность, — не без грана сарказма произнес граф, затем тон его потеплел. — В том, что я открыт пред вами, подобно легко читаемой книге? Что я, как на духу, передаю вам мои мысли, мысли ваших врагов? Вы говорите, у меня змеиный язык… и я грешен, это верно, но не пред вами, кузен и король… я действительно не могу не лгать…

Он сделал паузу — король вскинул голову.

— … Генриху Тюдору.

Король впился лихорадочным взглядом, почти на грани безумия, в лицо Патрику Хепберну, тщетно ища, за что бы зацепиться в своих подозрениях — или в своей доверчивости. И не мог найти ничего в этих безупречных чертах.

— Это искушение, — улыбнулся граф, — выше моих сил.

И добил:

— Я ваш, сир, целиком и полностью, душой и телом…

Он улыбался своему государю, стоя в кольце бернских медведей, безоружный, на волос от плахи. Он был спокоен и прекрасен, словно архангел Гавриил — или падший ангел. Голос его, столь богатый цепляющими за душу обертонами, переливался словцо за словцом, словно живое серебро, разъедая сердце короля равно отвращением и неодолимым соблазном. А теперь еще это признание…

Джеймс вскочил на ноги, в два шага оказался возле кузена, ухватил того за крепкую шею, притягивая голову Патрика к себе — лоб в лоб, заглядывая глаза:

— Ты дьявол, Босуэлл… ты — в самом деле подлинный Люцифер, — и прибавил почти с отчаянием. — Почему я до сих пор верю тебе?

Долгий взгляд был ему ответом, и очень спокойно Босуэлл произнес:

— Потому что любите меня, сир…

Он не имел ни малейшего желания заступать место Оливера Синклера и, правду сказать, вовсе не знал, как вывернуться, кабы король понял его именно в этом ключе, но когда жизнь на кону, играть приходится по-крупному.

Король молчал очень долго, глядя ему в лицо, сглотнул сухой комок в горле и потом опустил глаза, оттолкнул кузена:

— Да, верно… и я не хочу тебя потерять из-за этой дурацкой игры в измену. Ты да я — мы знаем правду, но те, кто горит желанием мне услужить… могут понять тебя превратно. Возможно, ты перестанешь быть соблазнителен для англичан, если окажешься немного полегче в теле. Вот что… верни мне лэрдство Лиддесдейла, Патрик, я оплачу тебе его, ты не будешь в обиде.

Горечь и ярость на миг мелькнули в лице Босуэлла, как ни старался он казаться выдержанным.

— А, ты разочарован? — засмеялся король. — А что, кузен, ты рассчитывал выйти от меня неощипанным? Вот тебе наказание за твою дерзость, за то, что творишь плутни за моей спиной, пусть даже в мою пользу… и это позволит тебе проводить больше времени при дворе, раз уж ты — мой навеки, как только что клялся. Не горюй, возможно, я верну тебе когда-нибудь твою разбойничью волю.

— И Хермитейдж, сир? — едва совладав со злостью, произнес побледневший Босуэлл.

— Хермитейдж? Нет, его я у тебя не отбираю. Но ты больше не лэрд в долине.

Выйдя от короля, как был, без плаща, без колета, в дублете, лопнувшем в груди от рук бернских медведей, с бастардом, заброшенным на плечо, и дагой в руке, сопровождаемый Молотом и МакГилланом, дожидавшимися его возле королевского кабинета, граф направился прямиком в левое крыло дворца, где, он знал, обосновался сам зодчий Фолкленда — невзирая на поздний час, у Финнарта горели свечи, и сам хозяин поднялся от стола, от кипы бумаг и рисунков, с удивлением глядя на пребывающего в холодном бешенстве ввалившегося к нему Белокурого.

— Сэр Финнарт, — произнес тот без обиняков, — ваших рук дело ландскнехты короля у меня под дверью?

Было, конечно, до десятка человек, кого незадачливый Грей мог опросить в Фолкленде, разыскивая Босуэлла, но наиболее вероятных виновников все же двое.

— Выпьете? — сочувственно спросил Финнарт.

— Выпью, — кивнул граф, принимая от слуги полную чарку, — но сперва отвечайте.

Мелкий бисер пота выступил на побелевшей верхней губе, когда с него, уже сейчас, спадало титаническое напряжение нервов минувшего единоборства с Джеймсом Стюартом.

— Нет, конечно же. Но у вас было такое лицо, Босуэлл… этот парень принес вам дурные вести?

— Теперь уже неважно, — отмахнулся граф, в другой раз протягивая опустевшую чарку виночерпию Финнарта, — но дело могло обернуться скверно. Джеймсу ведь много не надо, чтоб вообразить себе невесть что…

Если Босуэлл и верил во что-либо, так только в братство по клинку, пусть даже единожды испытанное, и потому слова Гамильтона принял без колебаний.

— Это да, — подтвердил Финнарт, — и особенно достается тем, кто рядом.

Но Белокурый думал уже о другом, мысль его танцевала на острие ножа:

— Ну, а если это не вы, тогда… — и кликнул МакГиллана. — Хэмиш, найди пару шлюшек посвежей, да лучше — из-под тех самых ландскнехтов, чтоб точно были с французской болезнью… одень почище и пошли от моего имени к лорду Флемингу. И позаботься, чтоб после леди Флеминг о том узнала. Бедняга Малкольм!

Джеймс Гамильтон помимо воли усмехнулся — удар, наносимый в его присутствии, был явно бесчестным, зато и характер леди Дженет не позволял в полной мере проникнуться к ней сочувствием.

— Да вы безжалостны, Босуэлл!

— Ни в коей мере. Я только даю возможность дорогой кузине заняться делами своими собственными, а не моими, куда ее никто не звал… — граф бросил беглый взгляд на Финнарта, и вновь поразили его приметы внутреннего разрушения в лице собеседника. — Сэр, вы позволите один дружеский совет?

И когда Финнарт, удивившись, тем не менее, кивнул — продолжил:

— Уезжайте, сэр Джеймс, пока не поздно. Вы скверно выглядите, пребывание при дворе вам не впрок.

— Я знаю, — согласился Джеймс Гамильтон.

— Что же вы тогда делаете здесь? — удивился, в свою очередь, Белокурый.

— Служу ему, — отвечал Финнарт спокойно, — если уж даже вы больше не имеете к этому охоты, друг мой…

— И долго ли собираетесь упражняться в сем опасном занятии? — не без иронии осведомился граф Босуэлл.

Короткая усмешка скользнула на сухом лице Арранского бастарда:

— Хороший вопрос, но было бы наивно ожидать на