Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

Когда, вернувшись с затянувшейся в ночь попойки с Финнартом — бойцы вспоминали минувшие дни — Патрик Хепберн наконец растянулся на кровати, в отяжелевшей голове его еще метались обрывки речей, взгляды, позы, размен двусмысленностями с королем, мерзкое ощущение рук стражи на собственном теле… и более всего память жгла последняя фраза драгоценного кузена. Отделался дешево, если сравнивать с плахой, но отныне он больше не лэрд Лиддесдейл, и это вот по-настоящему скверно. Титул, который был пустым звуком для него десять лет назад, сейчас вошел Белокурому в плоть и кровь, он ощущал себя так, словно Джеймс Стюарт походя отрубил ему правую руку. Вдобавок, это ведь не только титул, это его деньги, его кровная арендная плата, которая теперь со всей долины уйдет королю. Он не мог уснуть, несмотря на кромешную усталость, долго ворочался, перекатился со спины на живот… задумчиво поднес ладонь к глазам, рассматривая — в свете жаровни она была облита теплым розоватым тоном… и тяжко, и страстно на безымянном пальце горел алым рубин Босуэллов. И сама собою рука потянулась к извечному своему прибежищу — и легла на рукоять даги в изголовье постели. Только тогда Патрик Хепберн глубоко провалился в сон.

95

Шотландия, Эдинбург, осень 1538

Несколько придворных дам, паж, дурочка, карлица, портниха и повар — вот, по сути, весь ее двор, маленький островок Франции в сердце Шотландии, холодной и лютой, хотя и украшенной безупречными дворцами-цитаделями. Джордж Гордон Хантли и Хью Сомервилл, лорд Огилви, лорд Грей, граф Аргайл, братья Гамильтоны — граф Арран и сэр Финнарт, лорд Флеминг, женатый на единокровной сестре короля — Джеймс Стюарт, при всей его любви к прекрасному полу и галантности по отношению к Марии де Гиз лично, был по сути своей мужчина для мужчин. Он вырос в сугубо мужской компании и во взрослом возрасте предпочитал окружать себя таковыми. И вдобавок этот граф Босуэлл, присутствие которого было ли для нее приятно или досадно, Мария никак не могла понять. Король дарил своего кузена такой приязнью, что, если б не томные вздохи дам в адрес Дивного графа и злословие леди Флеминг, молодая королева усомнилась бы в беспорочности их дружбы. Она дала согласие на брак, тронутая той откровенностью, почти мольбой о помощи, с которой обратился к ней Джеймс Стюарт, но, призывая ее в Шотландию для супружества, для участия в его жизни, Джеймс, как выяснилось, звал ее только в постель, а все участие должно было свестись к большому числу здоровых сыновей, и притом — скорейше. Они исправно делили ночи, но более — ничего. У мужа не по молодости тяжелый нрав, он подвержен странным, необъяснимым припадкам мрачности, которые по первому времени королеве еще удавалось снять мягким убеждением, теплом ласки, и ощущала она себя в северном краю очень неуверенно. И неуверенность эту не смог погасить даже восторженный прием, устроенный в ее честь жителями столицы, когда двор, покинув Фолкленд, прибыл в Эдинбург — ровно в день Святой Маргариты. Как чествовали в этот день небесную заступницу Шотландии, так осыпали эдинбуржцы теплыми пожеланиями и здравицами молодую королеву, благословляя лоно, всегда только лоно… и к глазам ее подступали непрошеные слезы, когда она вспоминала двоих, которых уже родила — двухлетнего Франсуа и Луи, которому навсегда так и осталось только семь месяцев…

— Вашему величеству не стоит горевать, — шепнул ей, наклонясь с седла к карете, невозмутимый внешне граф Босуэлл. — Это новая жизнь, моя госпожа, и здесь вас ждет новое счастье… даю слово!

Он быстро, тепло улыбнулся, и в улыбке этой второй раз за время их общения показалось подобие искреннего чувства — как тогда, в Сент-Эндрюсе, когда королева спросила его о матери… Граф, направив коня прямо в толпу, подобрал у кого-то из горожанок охапку поздних осенних цветов — в обмен на короткий поцелуй — и, вернувшись в кортеж, вывалил это богатство к ногам королевы Марии.

В Эдинбурге Джеймс держал широкий и шумный двор, и все равно она чувствовала себя немного отстраненной от жизни мужа. Босуэлл первым сказал ей и то, к чему она давно склонялась своим умом:

— Вам никогда не стать королевой шотландцев по духу, моя прекрасная госпожа, как вы того желаете, если вы по-прежнему станете обитать в своем французском анклаве.

— Но, граф, — отозвалась Мария с обидой, — мое самое заветное желание — именно перестать быть здесь чужестранкой… Я взяла к себе в дом и шотландских слуг, и шотландских дам — к себе в штат фрейлин. Я не делаю разницы между своими французскими и шотландскими подданными.

Все верно — еще до Рождества состоится устроенная стараниями королевы свадьба вдовца Джорджа Ситона и ее приближенной Мари Пьерс, четыре грума ее комнат — все шотландцы, Драммонд, Скримджер и братья Монкрифы, две старших фрейлины, облаченные в белое с пурпуром — леди Драммонд и леди Крейги, леди Флеминг при ней с первого дня, и Жанна Гризенуар, последняя невеста из французских девушек королевы, тоже вот-вот получит шотландского мужа. Мария де Гиз потрудилась на славу, составляя себе смешанный ближний круг.

— Да, но… — огонек иронии мелькнул в синих глазах Босуэлла. — Но говорим-то мы с вами сейчас по-французски, Ваше величество. Язык — вот ключ к любой стране, к душам и знатных, и черни. Вам не постичь гэльского, да и ни к чему, но шотландский…

— Быть может, вы станете давать мне уроки, Патрик Хепберн? — пошутила Мари в ответ.

— О, нет, но можете взять меня наставником в ином деле… — отвечал он, и легкая улыбка не оставила сомнений в смысле сказанного, но прежде, чем королева успела выйти из ошеломления его внезапной — и чудовищной — дерзостью, к которой, видит Бог, она не давала повода, мирно прибавил. — Я расскажу вам историю Шотландии с любой главы от сотворения мира, не зря же дядя во времена оны экзаменовал меня по сему предмету лично… Языки, каллиграфия и древние времена — вот все, что я вынес из Сент-Эндрюса, я был негодный школяр.

— Не более негодный, чем Хантли, — улыбаясь, сказал сей момент вошедший король, взмахом руки приветствуя дам королевы, целуя руку супруге.

— Он — горец! — отвечал, пожав плечами, граф, с таким видом, словно это все объясняло, и оба кузена захохотали.

Король заплатил за лэрдство Лиддесдейл, в самом деле. Но — единовременно и не возместив