Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

— Патрик!

Короткий поцелуй был ей ответом, Босуэлл откинул полог и соскользнул с ложа.

98

Его величество, пребывая в Хейлсе, наружно был всем доволен и счастлив, особенно умелыми загонщиками и ловчими Босуэлла, исправно находящими дичь в окрестных лесах, так, что оставалось только прийти и взять ее. Но внутренне — король был настороже и очень внимателен к кузену. Ни одно серебряное блюдо, выставленное на стол, не было обойдено учетом, ни одна монета, брошенная нищему, сбитому с ног егерем, ни один лишний рейдер в седле в свите графа. Роскошно принимая правящую чету, Босуэлл выполнял свой долг почтительного придворного, но тем самым и просовывал голову в петлю — как, впрочем, всякий раз, когда дело касалось их скрытого соперничества с Джеймсом. Горе тому, чей дом скуден для короля, но вдвое — тому, кто богаче короля. Смерть тому, кто не может постоять за короля, но вдвое — тому, чья власть соперничает с силой короля. За те годы, что пробыл хранителем Марки, лейтенантом Юго-востока, хозяином долины Лиддесдейл, Патрик Хепберн приобрел большие средства и большую мощь, и это, только это и видел в нем сейчас очарованный им некогда король, в сердце которого любовь давно и необратимо переплавилась в тяжкую зависть. И Джеймс изнывал в гостях у Дивного графа, не зная, где бы найти в Хепберне уязвимое место, куда бы вбить дымящийся клин своей ревности, в какое Полифемово око — ревности к этой несравненной красоте, к этому обаянию, власти над умами и душами, изяществу в зале и в бою, к этому сатанинскому превосходству белокурого кузена, превосходству во всем, которое вслух он не признал бы даже ценою бессмертия души. И Джеймс позволял себя тешить и развлекать, и с трудом гасил в себе медленное закипание яда, покуда сам дьявол и перемена погоды не подали королю превосходный способ сквитаться, дать понять Хепберну, что тот зашел слишком далеко. На третий день пребывания двора в Хейлсе над замком разверзлись хляби небесные, и травлю лис пришлось отменить. Дождь зарядил до рассвета, в той обычной мерзкой манере шотландского дождя, то начинаясь, то прерываясь, превращая в кашу поля и дороги. После полудня король с отвращением выглянул в окно, произнес:

— Ну, что ж… придется утешиться чем-нибудь на месте. Праздник Дианы завершен, пора привыкать к обычному лету слякотного Приграничья, — и вдруг спросил кузена, — раз уж ты не любитель ристалищ, так, может, покажешь нам что попроще, игру в хендба?

Не было нужды узнавать, кто подал Его величеству эту светлую мысль — после Хейлса король собирался в Хоум-касл, и присутствие при беседе лорда Джорджа разночтений не допускало. Он так и не простил Босуэллу замужества своей племянницы, отданной без его ведома за Гамильтона. Странное выражение появилось на лице Белокурого при этих словах короля. Он, бывало, и впрямь вставал на поле в ба, но только со сворой, в Хермитейдже, и никогда — в Лотиане, и уж тем более, не делал Агнесс свидетельницей своих развлечений.

— Ваши величества желали бы это видеть? — уточнил Хепберн. — Но, смею заметить, это зрелище не для просвещенных умов и, тем паче, не для благородных дам.

Королева промолчала, но король продолжил поддразнивать кузена.

— Да брось, Патрик, мне все уши прожужжали, как искусно ты играешь в ба… что тебе стоит? Доставь мне удовольствие. И потом, это ведь такой превосходный способ для настоящего шотландца свести старые счеты, не доводя до смертоубийства, — и он, не смутясь, перемигнулся с Джорджем Хоумом.

— Это как поглядеть, — усмехнувшись, сказал Хепберн, — за игру бывает по пять-шесть задавленных…

— Тогда не надобно! — вздрогнув, произнесла королева.

Джеймс посмотрел на жену долгим насмешливым взором, объяснил ей, как маленькой девочке:

— Но, Мари, это прелестная народная игра! Как можно править Шотландией, не зная забав и развлечений простолюдинов? Вот увидишь, тебе понравится.

— Я бы не стал пятнать взор моей королевы столь грубым представлением, — еще раз, довольно отчетливо, предупредил Белокурый.

— Заметь, я ведь даже не приказываю… — молвил Джеймс Стюарт, — я прошу. По-родственному.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга — король и Белокурый — оба с той странной глубиной взгляда, какая бывает у старых друзей или у кровных врагов, затем обменялись улыбкой.

Собственно, Джеймс всего лишь хотел, чтобы этого черта Босуэлла законным образом искалечили при всем честном народе — в присутствии двора, пред лицом королевы, беременной Агнесс Хепберн и маленького Хэмиша. И заодно — таким образом проучить жену: легко восхищаться рыцарем на ристалище, ты поди восхитись своим героем, умытым в грязи, в драке с простыми рейдерами. Он желал растоптать и унизить, но сделать это с помоста и чужими руками. А если бы даже кузена и убили ненароком — в игре бывает всякое — Джеймс погоревал бы, конечно, но потом так приятно будет утешать вдову. Джордж Хоум глядел на Босуэлла выжидающе, с самой поганой усмешкой на устах. Когда Патрик Хепберн выйдет против Хоумов на поле, пощады не будет. Если Агнесс выкинет от этого зрелища, видит Бог — тогда уже я убью этого подонка Джейми, пусть даже на глазах у королевы…

Босуэлл поклонился и отправился собирать команды.

— Все-таки чувствуется в Хепберне эта четверть низкой крови… — медленно проговорил вслед ему Джеймс. — Истинно благородный человек никогда не вступил бы с готовностью в такие игрища плебса.

Его величество, нарядясь мелкопоместным лордом, случалось, любил бродить среди своих подданных, но никогда не рисковал, чтобы те самые подданные отколотили его.

Королева не возразила, Хантли нахмурился, Флеминг, Хоум и Максвелл охотно согласились с повелителем.

Десять лет прошло с того момента, когда Патрик Болтон развлекал своего графа и его гостей игрой в ба в день присяги в Долине. Теперь сам Босуэлл вышел на поле в старом джеке, в узких штанах для верховой езды, в тех сапогах, что обычно бывали на нем в дорогу или в рейд. Волосы графа заплетены и перевязаны ремешком, чтоб противнику было трудней за них ухватить, кисти обеих рук плотно обмотаны полосками мягкой кожи, чтоб зазря не дробить суставы в сшибке. Ибо что еще настоящая игра в ба, как не честная драка до смерти, без запрещенных приемов? Но если король желал унизить кузена в глазах жены, показав его плебейскую сущность, то ошибся очень глубоко и горько. Потому что поневоле показал Марии Босуэлла именно