Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

— Или двуличия, — прибавил Финнарт.

— Или двуличия, — улыбнулся, повторив за ним, любимый кузен короля. — Но это уж вам решать! Мое почтение…

Длинный плащ с кровавым подбоем, с парой вышитых львов на синем шелке, с алой розой на плече, подобранный с кресла уходящим Босуэллом, выволокся следом за ним с угрожающим шуршанием, словно драконий хвост. И дверь затворилась бесшумно.

Гадина, подумал Финнарт, закрывая глаза, поморщась от накатившего приступа пульсирующей боли за грудиной, красивая, опасная тварь. Надо же, а какой искренний, милый был мальчишка!

Шотландия, Файф, Сент-Эндрюс, лето 1539

После показательной игры в хендба колебаниям Босуэлла пришел конец. Он ждал родов королевы с нетерпением едва ли не большим, чем супруг, потому что тогда определится судьба короля и его собственная, наконец-то обретшая точный замысел. Джеймс Стюарт и Патрик Хепберн — они оба лгали теперь друг другу, и знали это, и как один выказывал прежнюю любовь, так другой приносил к его ногам прежнюю верность, но нутро обоим, как орел — Прометееву печень, терзала та неодолимая ненависть, которая три поколения назад уже завершилась убийством. Оба знали, что теперь пощады не будет. Босуэлл прибыл в Сент-Эндрюс к родам королевы, еще успев застать Ее величество до удаления в родильные покои, и то выражение, с которым остановись суженные, змеиные глаза Патрика Хепберна на округлившемся чреве государыни, заметно не понравилось королю. Они подумали разное — король прочел здесь несомненное признание вины, королева отчего-то ощутила волнение, хотя красавец Босуэлл не был причастен к ее положению никоим образом… но вскоре труды и тягости родов заставили ее забыть это мимолетное ощущение. И Босуэлл, любимый кузен короля, был из первых, выехавших навстречу Джеймсу Стюарту, возвращающемуся в Сент-Эндрюс с севера, принесших поздравления по случаю рождения герцога Ротсей…

Он не имел возможности и приблизиться к ложу королевы, чтобы в самом деле сделать ей ребенка, он сознавал, что даже легкое сомнение короля в отцовстве уже ставит его на полшага к плахе ближе, но не мог не испытывать изысканного наслаждения, наблюдая тревогу и подозрения Джеймса Стюарта, и те взгляды, которые король бросал на него, Белокурого, на принца в крестильной купели, на жену.

Говорят, Джеймс едва выждал срок церковного очищения, чтобы вновь наполнить ей чрево.

Гамильтон Финнарт был умен и опытен, и он не поверил. Да и трудно было поверить в столь грубую ненависть в столь изящном обличье, в столь малую причину для заговора, как только ненависть к королю — тогда причины для личной ненависти имелись слишком у многих. Рождение принца ненадолго связало короля и королеву самыми теплыми чувствами, однако во всем прочем Джеймс Стюарт оставался тем, кем прежде и был: мрачным, мстительным меланхоликом. Припадки его страхов не уменьшились, и королева нервно запрашивала у своей матери французских лекарей, сведущих в исцелении темной ночи души. Короляокружали теперь люди все более низкой крови, и даже Хантли жаловался на перемены настроения монарха, при которых он делался опасен для своих ближних. Даже Хантли покорно испросил позволения и убыл проверять свои вискикурни и конюшни, чтобы не попасть под горячую руку. Последние, кто оставался еще при Джеймсе, были кузены Гамильтоны — отчасти и потому, полагал Финнарт, что короля никогда не стоит выпускать из виду. Брат его, граф Арран, крестный отец принца, в тоске умчался в Блекнесс-Касл, пытаясь осмыслить и принять то, что от престола его теперь отделяет еще одна жизнь — жизнь младенца, а невозмутимый Финнарт проводил дни с королем — безупречный, ироничный, но уже обреченный недугу. Если Арранский бастард лелеял какие-то планы по смене династии, Белокурому о том известно не было.

Босуэлл имел с Джеймсом несколько бесед, полных сердечности, из тех разговоров, где собеседники тщатся перещеголять друг друга в искренности. Кузены были знакомы не первый год, и им это отлично удавалось. Над головой Белокурого медленно сгущались тучи, хотя бы потому, что королю вздумалось провести ревизию по Адмиралтейству, затем выслать своего представителя на суды шерифа в Бервикшире… дядя Ролландстон был этим немало и неприятно озадачен. Босуэлл чувствовал себя так, словно ощутил руку воришки у себя за пазухой — не убийцы, но того, кто покамест шарит, выискивая, куда нанести смертельный удар. Но и Джеймс был уже не тот пылкий юноша, который в порыве гнева мог вздернуть Черного Джона Гилноки просто за неудачно подобранное налетчиком слово или бросить любимого кузена в тюрьму по несуществующему поводу — Джеймс бил теперь куда верней, нарезая вокруг Босуэлла сужающиеся кольца, перекрывая тому доступ к деньгам и власти, внешне пребывая в полном благодушии к Патрику Хепберну.

Герцог Ротсей был оставлен со своим маленьким двором в Сент-Эндрюсе, большой двор короля двинулся в Стерлинг, и при этом переезде Его величество тепло попрощался с кузеном Патриком.

— Тебе лучше на некоторое время покинуть двор, Хепберн, — король глядел в окно спальни, барабанил пальцами по стеклу, затем кликнул Оливера Питкерна и велел нести платье, продолжая, между тем, объяснять Босуэллу. — Придется попенять тебе, дорогой мой… за дерзость и грубость. Сомервилл, а он тебе родня, и тот точит на тебя зубы… за что? Кой-черт вы не можете поделить мое расположение? А ведь я должен делать вид, что покровительствую всем… И, поверь, мне вовсе не улыбается расставаться с тобой, но Флеминг тебя терпеть не может.

— Так это не первый год, и наша общая сестра, сир — тому причина, — улыбнулся граф.

— Соглашусь, — король с усмешкой кивнул в ответ, — но я не могу отправить восвояси леди Дженет, королева отчего-то к ней привязалась, для меня это загадка… поэтому отправляю домой тебя — пока поутихнут сплетники и клеветники.

Он отчего-то не желал объявить высылку и изгнание сразу, отделываясь от Босуэлла милыми речами и временным отдалением. В памяти короля крепко сохранялось лицо Белокурого, когда тот вышел на поле в хендба… лицо, полное такой непреклонной воли, такой открытой ярости, что Джеймсу никак не хотелось увидеть его еще раз, воочию и прямо теперь — или во главе вооруженного отряда рейдеров на улицах Эдинбурга. Король впервые не желал дразнить Босуэлла, и для Джеймса это был самый верный признак того, что от кузена пора избавиться. Нет, пусть уж удар настигнет Белокурого в спину и в отдалении.

— Но я скоро призову тебя, будь уверен…

Для настоящего дела, для чести, для милости — давнишним эхом отдалось в голове Белокурого, но король удержался от повторения пройденного,