Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

— Знакомствами, — отвечал Белокурый, потом ухмыльнулся, и в усмешке этой скользнуло нечто до неприятности волчье, отчего даже у подогретого вином собеседника внезапно прошли мурашки по спине. — Только не ссужайте меня деньгами, дружище, я их вам никогда не верну…

Благодаря рекомендации англичанина, Босуэлл был принят в нескольких патрицианских домах, что позволяло ему безнаказанно столоваться всю неделю, не навещая один и тот же дом раз за разом. Так продолжалось примерно месяц-другой, пока Молот, ежедневно навещающий купцов в еврейском гетто, наконец не принес с собой приятно побрякивающий, тяжелый мешочек. Это давало возможность оплатить мелкие долги, чтобы влезть в более крупные. Ничто ведь так не украшает благородного человека, как искусство делать долги — и внешность Белокурого покупала ему доверие кредиторов, эта суровость лорда королевской крови, уверенность в себе большого вельможи, отрава обаяния. А живыми деньгами его понемногу снабжал Брихин из семейных накоплений, рассованных епископом Бог знает по каким мышиным норам — через флорентийских и венецианских евреев, с которыми у католика Брихина велись мутные, сложно объяснимые дела. Доходы графа Босуэлла были арестованы королем, Агнесс с детьми жила на средства от земель Морэм, своего неотчуждаемого приданого, а железный Джон обирал в пользу племянника верующих своей епархии, и это казалось Босуэллу совершенно естественным. Неестественной была только сама Венеция — ее жара, влага, сквозной ветер с запахом тины и рыбы, приливы лагуны, ее дворцы на сваях и рыжие женщины с выбритыми лбами, декольтированные до пупа, с беленой грудью, с прорисованными на ней синими прожилками вен. Красный кирпич дворцов, церквей, склепов. Чахлые дерева, скупо воткнутые в кампо. Нескончаемое адское солнце, непривычное для северного глаза. Крутые мостики без перил над каналами и вороньи перья вытянутых на воде гондол. Уста правды, в которые упадают слова доносов. Бесчисленные стаи галер — и верфи, нерестящиеся все новыми и новыми галерами, непрестанно и пугающе работающие там, в отдалении, в Арсенале, куда не пускали приезжих. Рыбаки на сияющей в полуденных лучах лагуне, бродящие по баренам — издалека казалось, что идущие по воде, аки посуху. Дож, старый Пьетро Ландо, пергаментный лицом, в смешной шапочке на высохшей голове, бросающий в воду золотое кольцо с кормы Буцентавра в день обручения с морем. «Кошачьи ушки» на рукояти сладко ложащейся в руку скьявоны. Маски на лицах, позволяющие на празднестве обольстить любую, от любого получить удар ножом. И если он что и впитал от этого нескончаемого изысканного веселья с отчетливым привкусом чумы, смерти, тления, так только острое чувство момента, существования, бытия — здесь и сейчас — которое было знакомо ему только в приграничном рейде.

Венеция кипела, как море в шторм, море, из которого родилась, море, чья пена исторгала жемчуга — титулованных оборванцев, роскошных женщин, прекрасные вещи, умопомрачительной красы здания. Брызги этой пены омывали с головы до ног его черный, не маркий костюм изгнанника, который оживлялся лишь пледом «гордон хантли» — и сообщали соленый вкус жизни этому чаячьему гнезду в лагуне. Город строился, город царил, смеялся и праздновал, но турки смрадно дышали ему в лицо. Турки, турки, турки — только о них и было разговоров что в матросских тавернах, что в палаццо сенаторов. Впервые «неверные» из детских романов о Ричарде и Саладине так близко подошли к Патрику Хепберну, что он, фигурально, мог ощутить орды Сулеймана Великолепного на расстоянии вытянутой руки, а легендарный флот Хайреддина Барбароссы, разгромившего пять лет назад имперского капитана Андреа Дориа — увидеть на горизонте. Турки были магическим заклинанием — с ними дружили, с ними торговали, их предавали, истребляли и ненавидели. Во времена особого противостояния власти брали под охрану Фондако-деи-Турки, чтоб толпа, не дай Бог, не повредила коммерции. Новый дож метался в тисках политических соглашений — султан напирал, одно за другим выхватывая из-под руки Венеции островные владения, христианнейший король Франциск Валуа тайно поддерживал мусульман, потому что ему все равно было, с кем, лишь бы против имперских войск, а император Карл требовал однозначно подтвердить союз — но ни один союз в Европе не держался дольше месяца-другого, ибо каждый был отравлен уже в зародыше тленом ненависти и вражды… как быть Венеции, чтоб соблюсти свои интересы, чтоб сохраниться — во всем блеске и славе, в избранности, во многовековой неуязвимости — королеве лагуны?

Но у Босуэлла была своя политика и свои клятвы верности, он подсчитал расходы за последний месяц, вздохнул и с недоумением понял, что ему нечем платить даже той горстке людей, что последовала за ним в изгнание. Это было новое чувство в его жизни. Не то, чтобы графа волновало, что они станут есть — скорей, то, кому они, оголодав, могут за небольшую мзду предать его самого… И они смотрели на него выжидающе, когда граф велел им собраться в его покоях — от телохранителя до гонца — ибо и не думали, о чем пойдет речь. Его милость был немногословен:

— Вы вольны продать свой меч, кому пожелаете — я не могу удержать вас, нечем. Но тот, кто попытается продать не свой меч, а мои тайны — умрет.

Хэмиш МакГиллан и Хэмиш Молот Тернбулл, Том Белл Тетива, Джон Прингл, Алан Хепберн Бинстон, Майк Бэлфур, Пэдди Хепберн Щеколда, мальчишка Роберт Бернс… вот он, анклав шотландского приграничного рейдерства в Республике дожей. Его малая свора порядком износилась и исхудала за полгода европейских кочевий.

Ни в одном лице не отразилось и тени сомнения. Отвечал за всех обычно молчаливый Молот:

— Мы присягнули, — сказал он, — там, в Лиддесдейле. И мы — ваши, лэрд, а вы — наш, до последнего вздоха. И нечего тут об этом.

Он проводил дни, слоняясь по городу, ибо иных занятий не было вовсе. Даже завел себе нестыдную кобылку, которая проедала больше, чем граф на ней гарцевал. Лошадей в Венеции была тьма, но наиболее изощренные хозяева почему-то красили их в желтый цвет, подражая масти константинопольских коней на Сан-Марко. Он посетил все острова лагуны, и Молот мучительно зеленел, сидя на корме лодки, но отказывался покинуть лэрда — сугубо сухопутного гиганта неистово укачивало. Пока Молот блевал, перегнувшись через борт, ударной волной раскачивая утлое суденышко, Белокурый как ни в чем не бывало балагурил с рыбаками, рассматривая свежий улов… ему и в голову не могло прийти, что