Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

и в легкую поблажку к поклоннику. Когда Патрика первый раз попытались подстеречь в узком переулке вблизи ее дома, она только рассмеялась его залитому чужой кровью плащу и порекомендовала удачней выбирать места для прогулок. О втором и третьем случае он умолчал. Аннунциате в те ночи приходилось так жарко, что однажды она, вопреки всем своим правилам, устроила скандал и раскричалась, требуя от графа взять себе еще одну женщину или уж мальчика на крайний случай, потому что не желает лишаться под ним жизни, сколь бы ни был синьор красив и одарен в любви.

105

Однажды она почти далась в руки, но все-таки соскользнула с крючка.

Синие глаза, сощуренные на море, слепило адское солнце юга, делало их еще невозможнее, острей, лазурней обыкновенного. Кудри, выбившиеся из-под боннета, выгорели до светлого, почти до платины. Поблекший тартан «гордон-хантли» был между ними и предательским песком лагуны, и песок струился меж пальцев, твердя о вечности, о бренности, о времени, когда Хепберн лениво выпускал его из горсти, любуясь на строгий полет песчинок к земле — мгновенья в твоей руке.

— Любовь, Фаустина — вот для чего Бог создал женщину. И мужчину также. И это я умею.

Мужчина и женщина лежали в объятиях друг друга на старом клетчатом сукне и были, тем не менее, весьма далеки друг от друга. Она только улыбнулась в ответ, рыжая кошка, притулившаяся к его теплому боку, как тот белый песок, постоянно утекающая из рук:

— Все это умеют, граф, и вы, и последний козопас. Вы говорите ведь со мною не о любви.

Над гребнем насыпи, по верху песчаной отмели в отдалении выстроились слуги — носильщики портшеза, арапы с опахалами, конная охрана монны Фриули. Кобылка графа уныло нюхала соленый воздух — поживиться тут было нечем. Свита в полсотни человек наблюдала за расположившейся на берегу лагуны и беседующей парой, своим отдалением в триста шагов обеспечивающая и публику, и уединение одновременно.

— Об обладании, верно, душа моя, — Босуэлл не глядел на Фаустину, он, щурясь, смотрел в набегающие на песок волны, не обратив на «козопаса» внимания. — О чем же еще говорить мне с вами? Я говорю о том, что умею и чего желаю. И из чего вы, моя дорогая, сделали ремесло. Впрочем, вы правы. По моему мнению, все, на что годится женщина — это раздвигать ноги. Это лучшее, что умеет каждая из вас, и за этим вас создал Бог.

— Вот как? — с иронией спросила куртизанка. — Обсуди́те это, граф, с фра Бартоломео, он будет у меня сегодня. А мне-то всегда рассказывали, что Господь создал Еву для целомудренного житья в раю.

— Ну, так вам врали, — с усмешкой отвечал Белокурый. — Зачем тогда Он, по-вашему, сотворил их нагими, ее и Адама? Жажда плоти начертана в каждом из нас, как знак Божьей воли, Божьего промысла. Вы спорите ведь со мной из чистого противоречия…

— Я спорю с вами оттого, что вы мало цените женщин.

— То есть, не хочу платить вам? Я утешу вас, дорогая. Лучшее, на что вы годны — это лежать снизу, верно. Но и лучшее, на что годен я — находиться сверху.

— Какое однообразие поз…

— Позу выберете сами. Ну, разве что, убивая, я столь же угоден Богу, наверное. Вы знаете, что значит отдаваться, Фаустина, но вам неведомо, что значит брать. Когда под вторжением размыкаются нежные лепестки, когда брызжет сок из плода, когда женщина обвивает тебя ногами, не в силах противостоять похоти, которую зажигаешь в ней каждым ударом — вот оно, то бессмертие, в котором я хочу оказаться, когда Господь призовет мою душу. Это ли не лучшее, когда попадаешь в цель, когда изливаешься на ждущее тебя поле? Это ли не жизнь сама, когда утоляешь порожденную тобой жажду? Лучший голос женщины, что я слышал — когда она стонет подо мной, умоляя не останавливаться…

— Красноречиво. Если предположить, что я поверю вам на слово.

— Вот уж в вашей вере я точно не нуждаюсь, друг мой.

— А в чем вы нуждаетесь, господин граф?

— Сейчас? В средствах, в первую очередь. Будут деньги — куплю остальное. Что не куплю — возьму силой. Это только вопрос времени, душа моя.

— Итого — у вас нет ни средств, ни силы, и только времени сейчас предостаточно. Зачем вы завлекли меня сюда, граф? Всюду песок, я ощущаю себя рыбацкой девкой.

— Я люблю смотреть на море, но мне выдается для этого мало случаев. Разве что в детстве оно всегда было к моим услугам. И то — наше, северное, днем и ночью полное ледяного ужаса, одиночества, мертвых тюленьих тел… А разве вы не рыбацкая девка, дорогая? — спросил он, забавляясь.

— О нет, — коротко отвечала она, помолчав, — я выросла в Венеции.

Хепберн принял ее молчание, но завершил про себя недоговоренное куртизанкой — в борделе.

— Всюду песок… В туфлях, в чулках, и даже, кажется, там, куда вы стремились бесплатно.

— Покажите, — предложил граф небрежно.

Потянулась всем телом, ножку в изящной туфельке, подарке Перуцци, возложив на сапог Босуэлла:

— Извольте.

— Не вижу.

— Да вот же, вот и вот!

Покачал головой:

— Не вижу. Вы преувеличиваете размеры бедствия… разве что на ощупь?

Пальцы мужчины легко пробежались по щиколотке Фаустины, обтянутой шелковым чулком, и вдруг охватили ее плотно, словно кандальное железо. Первый раз ощутила себя монна Фриули неуверенно, почти неприятно, со своим милым другом, беззаботным приятелем, с этой его скрытой силой. Если он станет назойлив или опасен, она закричит, конечно же, позовет слуг, но… но ведь отсюда, издалека, если не услышат голоса за шумом прибоя — и не разобрать им будет, в беде она или просто в любовной игре. Хепберн тем временем, удерживая одной рукой ее ножку, другой медленно, небрежно снял кожаный башмачок и скользил ладонью по маленькой стопе, по крутому своду ее, выше, по лодыжке, по поверхности чулка, стряхивая невидимые глазу песчинки:

— Так… вам лучше?

— О… право, не знаю.

— А так?

Рука его поднималась все выше, потом в одно мгновение коснулась пряжки подвязки — и вот уже он ладонью скатывал вниз, к щиколотке, шелковый чулок, жестом, полным силы и ласки одновременно.

— Как ловко обращаетесь вы с дамскими подвязками, господин граф.

— Я изрядно попрактиковался при французском дворе…