Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

он внимал, пил, очаровывался — тем верней, чем глубже было созвучие его собственным мыслям — так, словно именно к нему, к нему одному обращал незнакомый ему Макиавелли, скромный выходец из народа, свою дерзкую, циничную проповедь.

Апология власти, оправдание любого средства, направленного на достижение цели. Объяснение любой ошибки, допущенной им по дороге сюда — в изгнание, спасибо, что не на плаху. И отпущение каждого греха, в том числе — в случае успеха… От максим мессера Никколо даже Белокурого порой прохватывало морозцем по хребту — не от смысла, но от спокойной, безжалостной логики, от почти обыденной скуки, с которой они излагались — жаркое тело женщины рядом возвращало его к реальности, но морозная игла уходила глубже, тоньше, в самое нутро, в теплое сердце, и оседала там, и сообщала кристальную ясность рассудку. Свежая голова — то, чего он был лишен во время скитаний по Европе, в тягучие дни венецианского безделья, пока бесцельно бродил по калле и кампо, скупо и редко молился в церквях — светлая голова, взгляд на свое прошлое, прозрачный и холодный, как воды залива Сент-Эндрюс в ноябре. Взгляд, направленный внутрь, свежевал прошедшее, сдирая шкуру с самых тонких и дорогих чувств. Взор поверх голов врезался в грядущее, в его будущее, которое он теперь видел перед собой так ясно, так безупречно. Макиавелли исповедовал, разрешал, убеждал, наставлял — и Патрик Хепберн смеялся и злился над страницами его книги, построчно узнавая себя: как есть, нагишом, без прикрас.

По каковому поводу уместно заметить, что людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а за большое — не может; из чего следует, что наносимую человеку обиду надо рассчитать так, чтобы не бояться мести.

Он мог бы поклясться, что слышал эти слова ранее. На шотландском, во внутреннем дворе замка Сент-Эндрюс, из уст железного Джона.

Промедление же может обернуться чем угодно, ибо время приносит с собой как зло, так и добро, как добро, так и зло.

Именно из-за промедления погиб Финнарт, и мало утешения в том, что тень его по ночам смущает сны короля.

…войны нельзя избежать, можно лишь оттянуть ее — к выгоде противника.

Это ему было известно лучше, чем кому-либо еще, как приграничному лорду.

Изгнав короля, который мог стать его данником, он призвал в королевство государя, который мог изгнать его самого.

И крепкое гэльское ругательство, хриплое и гортанное, сорвалось с губ Белокурого — Хэмиш МакГиллан, латавший сорочку графа, с недоумением поднял на лэрда глаза. Тот смотрел на страницу, словно библейский царь, увидавший на стене известные огненные слова. Вот же флорентийский дьявол, это ведь про него, про Джеймса и про Тюдора. Он и в самом деле едва ведь не пустил в Долину англичан… играть, играть против Генриха отныне только на чужом поле! Вот единственно верное решение.

…горе тому, кто умножает чужое могущество — именно так и разбилась их с королем дружба, ибо Джеймс — уж чего не отнять — хорошо знал это правило. Они и умножали могущество друг друга, пока только один — и каждый из них — не захотел быть первым, единственным. Но Джеймс допустил и все ошибки, подмеченные флорентийцем у слабых государей, и тем самым Белокурый легко оправдывал себя в своей измене, в своем двуличии. Если падение короля предопределено, не все ли равно, кто предаст его первым?

Он читал, перечитывал, заучивал наизусть, третировал присланного Пьетро переводчика, подсказывая тому удачные выражения на латыни — ему хотелось, чтоб Брихин во всей красе оценил великолепие слога. Одолев не менее половины рукописи, он встретил лишь одно скромное с Божьей помощью — и это тоже весьма понравилось бы дяде Джону. Но дерзость флорентийца простиралась куда дальше: все вооруженные пророки побеждали, а все безоружные гибли… Верно, но, когда понял, о чем идет речь, Белокурый смеялся не меньше четверти часа — тем обаятельным, заразительным смехом молодого красавца, любимца фортуны, в котором никак с первого взгляда не признаешь убийцу, изменника, рейдера. Легким движением пера покойный участник Совета восьмидесяти Флорентийской республики добил на глазах у Белокурого самого Иисуса Христа. Конечно, Христос был Сын Божий, а не пророк, и принял на себя все грехи мира… но ведь — пророчествовал и погиб смертью равно мучительной и позорной. А в смертный час посетовал, ибо плоть человеческая страдала, пока возносился к Отцу божественный дух… и Макиавелли уничтожил Христа презрением, ибо, как владыка земной, Иисус, конечно же, проиграл.

Там, где проиграл Иисус, он, Патрик Хепберн, одержит победу. Потому что нет в нем святости и нет желания мученической кончины. Пусть вознесут его высоко, и сложат к ногам все земные царства — он знает, которое выбрать, и как купить и продать самого сатану. Теперь уже знает. В нем нет и никогда не будет ни милости, ни чести, ни самопожертвования, значит — он останется в седле, что бы ни случилось, пусть хоть все всадники Апокалипсиса явятся под его штандарт, по его душу.

Отсюда следует, что государь должен усвоить то, что заключено в природе и человека, и зверя.

Незачем учить его очевидному — потому что природа зверя запрятана в нем глубоко, под шкурой обаятельного мужчины, образованного собеседника, изящного кавалера. Потому что такова природа всех Хепбернов — от давних лет до недавних дней, от Оттербурна до Флоддена. Но все же, как вовремя напомнила о том ему, изнывающему в безвестности изгнания, эта странная книга.

Каждый знает, каков ты с виду, немногим известно, каков ты на самом деле.

Он не слыхал доселе фразы на шотландском, так верно определившей его сокровенную суть. Видно, нужно было, чтоб перлы прозрения просы́пались здесь, в далеком лживом краю, на чужом языке, из рук любовника отказавшей ему содержанки… Женщина рядом с ним давно спала, укрывшись простыней с головой, свеча оплывала в плошке возле постели, бездонная итальянская ночь заползала в узкое окно, разрываемая хриплыми выкриками гондольеров. Последний шорох последнего листа, замирающие в вечности слова мертвеца, обладавшего при жизни поистине дьявольской прозорливостью. Какая разница, тьма или свет вдохновляли его, тоже изгнанника, в Сан-Кашано, если слова наконец нашли своего подлинного читателя, своего адресата?

И все-таки я полагаю, что натиск лучше, чем осторожность, ибо фортуна — женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и пинать — таким она поддается скорее, чем тем, кто холодно берется за дело. Поэтому она, как женщина, — подруга молодых, ибо они не так осмотрительны, более