Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

мой белокурый друг. Ваше «вообще-то» свидетельствует об этом в первую очередь. Не говоря о том, что знакомы мы больше года, а вспомнили и упомянули вы о своей супруге впервые только сегодня. Не сомневаюсь, что она — прекрасная и добродетельная дама, и вы, несомненно, получаете много удовольствия, зачиная с ней наследников, но, Patrizio, caro, это не имеет никакого отношения к настоящей любви.

Шотландец пожал плечами:

— Что ж, тогда это чувство мне в самом деле неизвестно. И я прекрасно прожил без него те пятнадцать лет, что сплю с женщинами.

Они вели диалог на чистейшем тосканском диалекте, и со стороны беседа звучала исключительно как цепь отвлеченных от жизни умопостроений, но оба знали, что это не так.

— Настоящая любовь сделает вас богом, Patrizio, — тихо сказал писатель. — И потому, какое чувство бессмертия вы будете испытывать от обладания любимым существом, и потому, что сами захотите отдать в чужие руки и это свое бессмертие, и луну с неба, и вечное блаженство… и при этом вы станете умирать от того, что вам все равно не достичь полноты слияния, ибо тела были разделены Господом еще в творении, стало быть, никому не дано вернуть обратно свое ребро. Вы будете довольствоваться малым, но сгорать от желания к большему. У вас прибавится сил, счастья, уверенности, удачливости, фортуна станет вам улыбаться. И одновременно вы будете болеть от ревности при любом нескромном взгляде на любимое существо, каждое его немилостивое слово будет — ваша болезнь и слабость, каждый неласковый взгляд — ваша открытая рана. Случалось вам ревновать?

Патрик пожал плечами:

— Да вроде бы нет…

— А бывало так, чтобы дух захватывало от взгляда на женщину или мужчину? До слабости в коленях, до полной беспомощности?

— Да вы экзаменуете меня, Пьетро! — усмехнулся Босуэлл. — Или исповедуете?

— Бывало?

— Нет… как правило, это у женщин захватывает дух от моего взгляда.

— В скромности вам не откажешь,carissimo mio, — улыбнулся хозяин дома. — Но вам это позволительно.

За окном, кипящий солнечными брызгами и окриками гондольеров, сиял Канал-Гранде.

— Я вам завидую… — вдруг сказал собеседник Белокурого. — Значит, у вас все это еще впереди…

— О, надеюсь, что нет, если настоящая любовь на деле соответствует вашему описанию, дорогой Пьетро! Надеюсь, что нет!

— Но зачем вы пытаетесь убедить меня, что вовсе лишены способности привязываться, Patrizio? Это ведь и неправда, и полная глупость.

— Потому что, — выдохнул Белокурый, опускаясь в кресло напротив писателя, — это правда, мой друг. В наше время непозволительное излишество — иметь живое нутро, открытое для удара. А у меня такого, впрочем, и отродясь не было.

— Но вы горевали о ком-либо?

— Да, случалось… Пьетро, примите во внимание, я двенадцать лет прожил в землях, где междуусобная война — самое привычное течение жизни. У вас в горах, я слыхал, тоже бытуют подобные обычаи. Конечно, вокруг меня умирали, и умирали часто.

— Так значит, все-таки было существо, коснувшееся вашего сердца? Вы солгали мне, Patrizio, это нехорошо… Но только то был юноша, а не девушка, — итальянец понимающе кивнул и развел руками в жесте, умоляющем о прощении. — Вы должны были сказать мне об этом, я бы не свалял дурака, подложив вам Микелито… что с ним стало?

— С кем? — не понял Патрик.

— С тем, кого вы любили?

Первый раз Патрик столкнулся с тем, что его отношение к Робу было названо вслух — так впрямую, посторонним для него человеком, на чужом языке, но тем не менее дьявольски точно. В проницательности Аретино никак не откажешь, не стоило поддерживать с ним этот разговор, он напрасно забылся. И эта названная любовь внезапно догнала его из улетевшего прошлого и схватила, из багровых всполохов нездешнего пламени — оттуда ему явственно усмехнулся ушедший живой Роберт Эллиот. Юный, дерзкий, глубоко порочный, верный ему до последнего вздоха.

— Любил… — медленно повторил он вслед за Пьетро и тотчас отрекся. — Вы преувеличиваете мою способность чувствовать, дорогой просвещенный друг. Мне было восемнадцать, и я поцеловал одного из моих капитанов… вот он-то — да, любил меня, дрался за меня и спас мне жизнь. Вот и все, что между нами было.

— Иногда и одного поцелуя достаточно. Так что с ним стало? Он изменил вам?

О, итальянцы. Ветреные дети юга, полагающие, что самой большей печалью в жизни может быть разве что измена в любви.

— Его повесили. Десять лет назад.

Патрик поднялся из кресла, подошел к стрельчатому окну, распахнутому в лето, долго, не мигая, глядел на мельтешню гондол посреди канала, на то, как к Эрберии стремятся лодки с провизией. Снизу пахло рыбой, травой и свежим запахом воды.

Аретино у него за спиной молчал. Белокурый не слышал даже, дышал ли тот вообще. На душе у Патрика было довольно паршиво, с другой стороны, теперь, когда старая рана вскрыта, она наконец очистится.

— Ему было чуть за двадцать. И на вороту у него висло примерно столько же трупов. Ну, своих, личных мертвецов, не тех, что он перерезал под моим командованием — тех было, понятное дело, больше. Он был со мной во всех самых опасных делах и брал на себя самую грязную работу, — Белокурый говорил, полузакрыв глаза, глядя на Канал-Гранде и не видя его, слова сами сухо, безо всякого чувства слетали с губ. — Дрался за меня потому, что хотел меня, а, возможно, и любил — так сказал сам. Когда я попал в серьезную передрягу, он вытащил меня из петли. Потом мы поменялись, и я вытащил его. Затем король решил укротить мою юношескую гордыню и держал меня в тюрьме два года, пока Роб сам не сдался властям… Я видел, как он умер. Это всё, Пьетро.

— А ведь вы любили, мой друг, — тихо сказал хозяин. — Не представляю только, как и зачем вам удалось это скрыть от своей упрямой северной башки…

Тосканец недавно пережил одну из самых болезненных своих любовных историй, а потому знал, о чем говорит.

— Вы же знаете, я ваш слуга, Patrizio. Я — поклонник красоты в любом виде, в каком она нисходит от Господа на грешную землю. Когда вы вновь запутаетесь в любви, а это случится… и на этот раз, судя по вашим вкусам, то будет женщина, ибо мужчин вы теперь трусите…

Патрик обернулся к нему, метнул