Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

«Сроки королевы определились — родов ждут в середине зимы. Джеймс едва-едва пришел в себя после смерти обоих принцев — эту горькую утрату приписывали отраве, негласно обвиняя Аррана и Гамильтонов — и слегка воспрянул духом, хотя припадки меланхолии участились вдвое сравнимо с тем временем, когда ты был при дворе». Вот оно, свершилось… Долгий глоток кипрского, густого, застывшего, как время, застоявшееся вокруг него в Венеции, пленившее его, словно жука в янтаре, вязкие путы которого он сбрасывал наконец, возвращаясь к своей судьбе, к своему предназначению — долгий глоток кипрского согревал сердце, веселил дух. И время тоже возвращалось в исходную точку. Он снова был при том же стечении обстоятельств, из которого проиграл два года назад, но сейчас Босуэлл намерен одержать победу любой ценой. Теперь за него все — внезапность возвращения, обостренная грызня рейдеров Приграничья, болезнь короля, уязвимость королевы, войска Генриха Тюдора в Нортумберленде и Вестморленде. Собственно, ведь это безвластие, в котором сможет он зажечь огонь гнева своего, огонь восстания и возмездия. И долгий выдох сорвался с губ, ибо одна мысль о возвращении породила острый удар крови в виски, пьянящий, но близкий к тем, что бывали в приступах ярости. Долгий выдох… сейчас необходима холодная голова.

— Не брать лишнего, Хэмиш, — велел он МакГиллану, — уйдем налегке. Ищи нам лодку на твердую землю, живо!

112

Конечно, досадно, что в Венеции его подстерегло единственное разочарование, как мужчину и как любовника, но проститься с монной Фриули граф зашел с легким сердцем. Если Патрик и ощутил укол сожаления при взгляде на нее, выпорхнувшую навстречу из священного убежища спальни, то потому только, что в лице Фаустины видел жизнь свою, как она есть — прекрасной, сияющей через край, короткой… почему-то вдруг пришло в голову. Странное, несвойственное ему, тревожащее ощущение.

Лицо куртизанки озарилось внезапной и светлой радостью:

— Вы⁈

— А вам есть, с кем меня спутать? — улыбнулся Босуэлл. — Конечно, я. В неурочный час, уж простите, Фаустина, но не задержу вас надолго. Пришел проститься, я уезжаю.

Тотчас тень упала на ясные черты — верить бы еще, что эта превосходная актриса и чувствует то, что говорит:

— Уезжаете… вы⁈ Когда? Куда? И почему?

— Завтра с рассветом. Я возвращаюсь домой. Хэмиш доставит на корабль мои вещи сегодня вечером, я буду на борту ночью, после того, как сэр Харвел изольет на меня некоторое количество лютого сассенахского гостеприимства. Всему свое время, carissima… думаю, мне пора.

Видно было, как монна Фриули, не скрывая разочарования, все-таки размышляет — практичность ее не дремала никогда:

— С вас сняли опалу? Вернули титулы и деньги?

— Нет.

— Зачем же вы едете, граф?

Он помолчал мгновенье. Это был хороший вопрос. И был на него только один ответ:

— Чтобы жить и умереть в Шотландии.

— Но что вас там ждет?

— Очень сердитый коронованный кузен, прелесть моя. Кровная вражда… резня на границе с Англией, возможно, новое тюремное заключение или даже казнь, но тут уж я постараюсь принять меры. Я возвращаюсь драться за свою свободу.

— За власть… — припомнив долгие беседы, понимающе молвила она.

Белокурый ничего не ответил.

По лицу ее неслись тени самых разнообразных побуждений, словно женщину терзали противоположные чувства, затем в одно мгновенье она приняла решение — и резкий звонок колокольчика раздался внизу, в каморках служанок. Вбежавшая камеристка едва не сбила Босуэлла с ног в своей торопливости.

— Флора, никого не принимать! — приказала ей госпожа. — Чтобы и духу ничьего не было сегодня к вечерней мессе, всех вон, никаких гостей! Господину Дюшану переслать мои извинения, я больна. Чистые простыни, горячую воду, свежие цветы в спальню… и фра Лоренцо ко мне, немедленно.

Левая бровь Босуэлла дернулась вверх — фра Лоренцо был исповедником неподражаемой Фаустины.

— Уж не решились ли вы покончить счеты с жизнью по случаю моего отъезда, прелестная? — осведомился он не без иронии. — Я польщен, но зачем же так убиваться…

Искры смеха плескались в синих глазах, лицо было невозмутимым, но ответ женщины своей неожиданностью вывел его из равновесия.

— Убиваться? — переспросила та. — Да нет же, он отпустит мне грех заранее… как делаю я всякий раз, принимая нового любовника. Сегодня вы ночуете здесь, граф Босуэлл, Харвел обойдется без вас.

Повисла пауза.

Похоже, монне Фриули удалось выбить Хепберна из седла.

Наслаждаясь его изумлением, она от души рассмеялась:

— Вы замерли, словно увидели свою смерть, Патрик… не рады? Больше не хотите меня?

Он покачал головой, усмехнулся — он, и правда, не ждал подобного поворота. Первый раз на его памяти крепость поднесла ключи на блюде тогда, когда сам он давно уже снял осаду. С монной Фриули, впрочем, обычная логика вещей не входила в счет.

— Но почему теперь, Фаустина? — спросил заинтригованный граф.

— Мужчина должен отправляться в бой, насытившись любовью красивой женщины. И хотя вы не считаете меня таковой, господин граф…

— Маленькая дрянь! — расхохотался Хепберн. — Так вот поэтому вы больше года водили меня на коротком поводке⁈

— И поэтому тоже. Кроме того, вы так крепко держитесь за свой кошелек, что я отчаялась добиться от вас толку… придется дать вам кредит. Вернувшись в Венецию, — заметила она строго, — заплатите мне вдвое!

— Но в спорране у меня в самом деле пусто, Фаустина. И есть ведь что-то еще… почему вы решили сдаться именно теперь?

Она помолчала, вздохнула, потом призналась с неохотой, с короткой улыбкой:

— Потому, наконец, что я и сама хочу насладиться вами, Босуэлл, и да будет последним, что вы сейчас запомните о Венеции…

— Ваши раздвинутые ножки? — улыбнулся Белокурый.

— Нет, — рассмеялась куртизанка, — ножки у меня как ножки, а вот то, что между… жду вас после вечерней мессы, милый друг, мне нужно подготовиться к приему.

— Вы столько раз готовились к такому приему почти при мне…

— Да, но не для вас. Для вас все будет иначе. Когда мужчину принимают, как любовника, при нем не наносят белил и не меняют сорочек!

Босуэлл, больше для того, чтобы проверить искренность чертовки, опустил ладонь на точеное плечо, привлек даму к себе на грудь. И правда, она, нимало ни сопротивляясь, прильнула к нему.

— А вы белитесь, Фаустина? — усмехнулся он. — Как можно, какой позор! А я-то думал…

— Нет, конечно,