Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

— Вы — женщина, достойная короля… а продаете себя любому.

Ресницы ее дрогнули, но темные глаза не открылись, и только улыбка легко коснулась губ. Потом куртизанка рассмеялась, и содрогание, которое он ощутил в ней, напоминало спазм завершающего мгновения. Глубокие, как венецианская ночь, очи смотрели ему в душу.

— Позы, манеры, притворство? — повторила неподражаемая Джованнета Фриули, бесстыдно раздвигая бедра под ним. — Спросите об этом себя, carissimo, ибо вы и есть — я. Вы возвращаетесь на родину, чтобы, кроме лютого нрава и хищного ума, выгодно продать обаяние и красоту, не так ли? Вы возвращаетесь, чтобы стать ее любовником, мужчина, достойный королевы…

— Сивилла! — усмехнулся, склоняясь к ней, Хепберн.

Он снова хотел ее.

— Вы точно так же продаетесь любому, но только не телом. Так поучитесь же у меня, Patrizio, как именно продаваться, не отдаваясь никому из покупателей целиком.

— Это вызов? — уточнил граф.

— Конечно! Но я вам помогу… — и толкнула белокурую голову вниз, к собственным уже разведенным ногам. — Почестей, мой милый, то, чем вы лакомились, заслуживает и требует своих почестей…

Свежий запах моря, подлинный вкус Венеции — это действительно стоило запомнить навсегда. Нежные стоны и площадные слова в равной мере исторгал у нее исполненный им протяженный, изысканный поцелуй.

— Да… о, Боже, да, какой же вы способный ученик… ищите, ищите у нее это сокровище, она не сможет отказать вам ни в чем… а сейчас… — выдохнула куртизанка, когда он снял кончиком языка последние содрогания ее тела, но не успела произнести наставления, потому что Хепберн вновь овладел ею одним долгим, неторопливым движением:

— А сейчас, куколка, вы получите настоящего шотландца, пусть и недостаточно утонченного, и будь я проклят, если не заставлю вас молить о пощаде…

Счастливые крики женщины гасли в куполе балдахина, в огромном зеркале золотые тела богов сталкивались и сливались, соединяясь, дрожа, замирая — еще и еще.

Горничные куртизанки, подрубая простыни при свете свечи, прислушивались к звукам наверху, болтали со знанием дела:

— У госпожи сегодня — годный любовник, не то, что вчерашний толстый француз!

— Так она, наконец, взяла к себе того нищего графа, на которого полгода облизывалась, а он, сразу видать, наездник что надо… Эх, мне бы такого красавчика, уж я бы задала ему жару!

— Так поднимись к ним…

— Бог с тобой, что ты, без позволения⁈

Но тут наверху прозвонил один звонок, и горничная подтолкнула подругу под локоть:

— Вот тебе и позволение! Видать, госпоже снова понадобились лишние руки и лишний рот. А, может, она позволит ему и взять тебя тоже.

Отложив шитье, девушка направилась к дверям, но оттуда уже обернулась к говорившей:

— Не хочешь ли со мной? А ну, как ей вздумается потешить его трибадами? — и залилась смехом.

— Нет уж, — отвечала другая с улыбкой, указывая на гору белья. — Не сегодня. Она же шкуру с меня спустит, если я оставлю наутро хоть одну… Желаю доброй ночи!

Он покинул ее спящей, до того, как совсем рассвело, вышел прочь, чуть помедлил на набережной. Женщина выжала его досуха, но ощущал он себя заново родившимся.

Прямо перед ним над изумрудной лагуной вставало огромное солнце, озаряя все золото коварной и прекрасной Венеции, к ранней мессе звонили у Святого Марка, голова кружилась от бессонной ночи, от любви и от выпитого, у причала покачивалась черная, словно сама смерть, гондола…

— Пора, ваша милость, нам нужно успеть до отлива.

Впереди было то, что он особенно любил — путешествие в неизвестность.

На борту корабля, в койке, проваливаясь в сон, он пробормотал:

— Хэмиш, как называется эта посудина?

— «Невероятное приключение», мой лэрд…

Он не вернулся в Венецию.

Долг остался открытым.

113

Шотландия, Ист-Лотиан, октябрь 1542

Когда рыбачья лодка подошла к отмели вблизи устья Тайна, Патрик прыгнул за борт, несмотря на предостерегающий вопль слуги, по колено в ледяной воде побрел по мелководью к берегу, и там, не чуя ни тела, ни души от великой усталости, лег на острую мелкую гальку. Вечерело. Над ним медленно гас сентябрьский закат, и кровь солнца стекала с небес, капала за горизонт. Продрогший, истерзанный долгим перегоном, безгранично счастливый, он лежал навзничь, смотрел в небо, искал Бога, будучи уверен, что и Всевышний в эту блаженную минуту наблюдает за ним. Не пытался обернуться и взглянуть на землю, к которой так страстно стремился, ибо знал — разорвется сердце, потому что вид холмов, и сиренево-серая дымка, и запах осени в палой листве… это была Шотландия. Не пытался обернуться, знал — в ближней лощине его наверняка ожидает старый МакГиллан с лошадьми, чтобы сопроводить своего господина в Хейлс, а сейчас среди сумерек он пройдет тропами, знакомыми с юности, и вереск будет путаться в ногах, точно ласкаясь… Он дома. И больше ни одному королю мира не позволит безнаказанно отнять у него Шотландию. Никому, никогда. Впрочем, когда бы не разлука, он не узнал бы к ней такой алчной любви…

— Ваша милость… — Том Тетива, по пояс мокрый, сиганувший в воду вслед за графом, с беспокойством заглядывал ему в лицо, наклонясь над лежащим лэрдом. — Вы благополучны?

Вокруг него уже собралась вся малая свора, проведшая с Белокурым два года изгнания, и родные эти рожи, которые куда привычней были ему уже в жаркой влаге Венеции или в пивных склоках Берна, вдруг показались настолько неуместными на отмели Тайна, на фоне угасающего неба над Шотландией… что Патрик Хепберн расхохотался в голос, протянул обе руки своим, и те поставили лэрда на ноги.

— Более чем, старина, — сказал он, опершись Тому на плечи, — пошли, ребятки.

Он был дома, вне закона на своей земле, под угрозой казни за измену, без прав и денег, без людей и власти, в чужом тартане и в костюме с чужого плеча, но какое это имело значение… он ощущал себя так, словно время, остановившееся два года назад и замершее в бессмысленности, влилось в жилы свежей кровью, горячим теплом, хмелем жизни и мелкими льдинками близкой гибели. Это пьянило крепче виски, слаще женщины. Едва Джеймс узнает, что он вернулся — и начнется потеха…

Ватага оборванцев пересекла отмель, вскарабкалась на берег, пропала в холмах.

Привал сделали до Трапрейна.

Босуэлл сидел на сухой