Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

Только случай помешал тому, чтобы Белокурый был осажден, а затем и взят в Хермитейдже — позорнейшее поражение шотландцев при Солуэй-Мосс стало тому причиной, поражение, которого никто и никак не мог бы предсказать. С отчимом объясняться Патрику не пришлось, лорд Максвелл оказался в плену, так же как цвет шотландского нобилитета, как прочие попроще, до полутора тысяч числом. Потерь в смертях было мало, но именно для Босуэлла то были потери самые близкие. Предупрежденный вестовым, Белокурый выехал в поле навстречу своим, но не увидел их сперва, а услышал.

Сначала из-за холмов раздался как бы звук умирающего сердца — так душа изъясняется с землей напоследок, уже отлетая. Вот повторился он снова и снова, тревожа и умоляя живых, затем, после краткого молчания, откуда-то, будто бы из-под почвы в клочьях седого вереска, раздался басовый ропот, ощутимый вначале через тело, как судорога, от дрожания самой земли. Нарастая, он походил на волну, неумолимо стремящуюся к корабельному борту, только дерево и железо, о которые в мелкую взвесь разбилась эта невидимая вода, теперь были — человеческий слух. Рокотание выросло, перешло зенит, лопнуло паузой и вовсе погасло. Вновь ни звука не раздавалось над холмами в сизой промозглой дымке. И только когда ожидание и беспокойное нетерпение сердца перешло крайнюю точку, когда тишина, кольцом вставшая вокруг, уже звенела своей пустотой так, что ломило слух — и пустошь, серебряно-рыжая от пожухлой травы в инее, и сгущенная лазурь холодного неба, все сферы горние и земные вдруг разом обрели голос и вскричали иерихонской трубой.

Волны звука накатывали издалека, врезались в тело, цепляли когтями слух — все вокруг выло, кричало в одуряющем, повторяющемся ритме, хрипело, замирало в последнем стоне, отступая только для того, чтобы через мгновенье накинуться с большей силой.

В холмах вблизи границы ноябрь скапливался, как молоко, сворачивался туманом. В холмах возле Хермитейджа граф Босуэлл встречал то, что осталось от его людей. Впервые они дрались без него, впервые без него умирали — и те, кого он знал в лицо, и те, на чьих руках он вырос мужчиной, лэрдом, приграничным бароном, и те, кого послал на верную смерть под знаменами кузена. В числе павших на Солуэй-Мосс в схватке с кавалерией Уильяма Масгроува сложил свою бедовую голову и Джон Хепберн Бинстон, не желавший сдаваться в плен живым. Джон Бинстон, когда-то прикрывший Белокурого в его первой настоящей драке, и с тех пор бывший ему не только родичем по крови, но неизменным капитаном и верным другом… По лицу графа прошла короткая судорога, пока он всматривался в цепочку людей на горизонте, возглавляемую волынщиком.

— Черти, они идут с нашим пиброхом, — пробормотал Босуэлл, всматриваясь, — хотя впору бы играть «Цветы леса»…

От рева чантеров, казалось, стонала сама земля.

В замке их встретил Болтон, и по лицу его Белокурый понял, что дядя вне себя от горя. Болтон любил Джона Бинстона как сына, да и кто его не любил.

— Если бы ты отпустил меня с ними…

— Я бы хоронил сейчас тебя, а не Бинстона! — загремел в отвел Босуэлл. — Я велел не лезть вперед, а разведать, чья взяла, и уйти! Кто знал, что эти сукины дети станут затыкать нами пушечные жерла? Кто знал, что Джон, как одержимый, кинется на Масгроува почти в одиночку? Кто…

— Ты! — заорал племяннику старый медведь, задыхаясь от гнева и боли, — ты должен был знать, черти б тебя взяли, потому что именно ты — наш лэрд! Потому что, кроме тебя, это и знать некому, и ты не затем Босуэлл, чтоб наши цвета носить, а затем, чтоб ни один из твоих зря в землю не лег! Ни из своих, ни из пришлых, понимаешь ты это, кобель придворный⁈ — и корявый обвиняющий палец Болтона уткнулся чуть не в лицо Белокурому. — Вот за кровь Бинстона, Патрик, гореть тебе в аду!

— Дядя, — произнес Босуэлл угрожающе, — все, что ты сейчас мне хочешь сказать, я стерплю. За дело. Но лучше не открывай рта! И побожусь — больше ни один из Хепбернов не выйдет биться за Стюартов, покуда я жив!

Через десять дней после похорон Джона Бинстона Патрик Хепберн, лэрд Болтонский, собрал свой немудрящий скарб и навсегда возвратился в Болтон.

115

Следующие дни Босуэлл хоронил мертвецов, объезжал их дома, дарил деньги, одежду, еду вдовам. С утра до ночи на стене Хермитейджа не смолкал плач волынок, чтобы окрест знали — граф скорбит о своих. Караульня засыпала и просыпалась под эти вопли. Овечий хвост, чьи легкие, казалось, должны были кровоточить от постоянной непосильной работы, чередовал несколько основных тем — «Хепберны идут», «Бег белой лошади», «Цвет чертополоха», плач «Пробито сердце твое, Адам», который тридцать лет назад игрался на похоронах отца нынешнего графа и теперь с особой силой и отчаяньем звучал снова. За руинами старой церкви кладбище Сулисов и Дугласов расцвело свежими могилами. К вечеру того дня, как был опущен в землю последний из павших, Джон Бинстон, граф был безобразно пьян. Он молчал, уставясь в огонь да в дно бокала, со слугами общался все кивком или жестом, и кинсмены, предугадывая приступ знаменитогонрава, благоразумно оставили его за столом в одиночестве. Когда же постепенно догорели свечи в кованом подсвечнике на столе, вокруг Патрика сгустилась и застыла ночь, глубокая, молчаливая, полная неслышимых голосов…

Последний его капитан — тот, из приграничной юности — убит его руками. Потеря горяча, но сам повод потери жег не хуже раскаленного железа. Не в рейде, не в правом бою за лэрда, не в защите своих земель. Какого дьявола он отправил своих под знамена короля? Джеймс Стюарт не приносит ему удачи, это давно понятно. Бессмысленность жгла его и нелепость. И да, Болтон прав, он же знал, что так будет. Не нужно быть провидцем, чтобы прочесть по лицу Бинстона, как Джон способен быть устроить все в лучшем виде. Так почему допустил? Первая же воля Босуэлла по возвращении на родину принесла его людям гибель. Король ослаблен поражением, самое время поднимать штандарты мятежа, это верно, но заплатил он за свою удачу ближайшей кровью. В холле Хермитейджа в полутьме, освещаемые камином, бродили рейдеры, тени прежнего могущества короля холмов. Он не помнил, как понемногу они снова собрались вокруг него, когда зазвучал пиброх, когда пустили по рукам поминальную чашу. А наутро, когда от похмельной головы и ломоты во всем