Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

бессмысленно подох, от того, что королю уже никогда не хрипеть на лезвии ножа любимого кузена. Он согласился с тем, что ему уже не осквернить супружеское ложе короля — при жизни последнего, увы. Он смирился с тем, что Стюарт бежал от него в преисподнюю, скрылся на берегу Ахеронта, в утлом челне спешно переправясь туда, откуда возврата нет, куда не достигнет любая память, любая месть… но, не будь он — Хепберн, Белокурый должен отомстить даже посмертно. Поиметь его вдову. Продать его дочь. Вот это было бы достойным расчетом с кузеном Джейми, да кровоточат вечно сердечные раны короля в Холирудском склепе! И это будет расчет окончательный и бесповоротный. В многолетнем соперничестве именно он, Патрик, возьмет верх, нанесет последний, смертоносный удар. Йан МакГиллан, показавшийся на пороге комнаты сей момент и увидавший лицо Белокурого, остановился, как вкопанный — прекраснее и страшнее усмешки у лэрда он в своей жизни не видывал.

Распорядок дня установился тягучий, зимний, простой. По снегу, по зиме торопиться и спешить уже некуда. Босуэлл вел себя очень тихо, выжидая вестей о похоронах короля и о назначении регента. За поздним завтраком крупнотканое полотно, натянутое по столу в зале, сбрызнутое водой, чтобы сгладить складки, прокалывал луч низкого холодного солнца, спотыкаясь о потемневшее от времени дерево, о старое серебро солонки. Оголодав по рубке и по временам в седле, Босуэлл ежедневно выезжал верхом либо упражнялся с кем-либо из своры на мечах, ни в малом не давая себе поблажки. Караульня Лиддела жила наготове. Соседи приняли к сведению, что Белокурый снова дома, а для остальных объезжала холмы, настороже, приграничная графская вольница. Мало ли кому взбредет в голову навестить Лиддесдейл. Ночные караулы на стенах пересвистывались, окликали друг друга во мраке, в зимней пурге.

Но бывали дни непогоды, когда не выйдешь во двор помахать мечом, не оседлаешь коня в долгую прогулку. В холмах стенало и выло так, что часовых едва не сдувало со стен, глаза, рты, уши путников, оказавшихся снаружи гостеприимных стен Караульни Лиддела, забивала снежная крупа, человек тут же ложился на снег ничком и не поднимался уже до самой смерти… Когда ненастье в холмах заперло Белокурого в его логове, когда Патрику наскучило слоняться в четырех стенах, спать допоздна, есть досыта, переваривать латынь Цицерона да обихаживать Дженни, он стал жаждать духовного развлечения — собеседников, то бишь. Замкового священника, на коем граф мог бы привычно отточить остроумие при нем более не было, отец Бернард сбежал еще во времена французского путешествия. Дядя Болтон, сложивший с себя обязанности кастеляна, упрямо не подавал голоса из Хаддингтонского шерифства. Брихин отписал мало и скупо, поздравив его с возвращением — и только. С кинсменами сильно не поговоришь, верней, можно, но список тем он исчерпал прежде, чем успел закончиться Цицерон. Постоянная болтовня Йана МакГиллана, напротив, уже раздражила его настолько, что на один только звук обычного брюзжания граф, не утруждаясь в словах, швырял в Йана что-нибудь тяжелое, и старый слуга с ворчанием удалялся. Патрик уже взбесился от безделья ума, когда, в очередной раз снизойдя к нему в своей неизреченной любви, Бог послал ему лорда Рональда Хея.

117

Однажды вечером Рон явился из метели, скорчившись, как замерзшая мартышка, на своем огромном боевом коне. Они не видались два с лишним года, но спешивался во внутреннем дворе Хей с таким видом, словно не прошло и недели с последней встречи. Все тот же старый плащ, коричневый джек, та же небрежная щетина — не борода, не бритье — на холодном лице, кривая, скептическая складка губ, те же, что и всегда, не то карие, не то золотые глаза с искрой. Граф, не церемонясь, сгреб лорда Рональда в объятия прямо с седла.

— Уф! — отвечал тот, отпуская Белокурому дружескую затрещину и выворачиваясь. — Что за манеры, ваша несравненная милость, завелись у вас за время скитаний… лапать мужчин?

— Откуда ты узнал, что я здесь?

— А где тебя искать, если ты изгнан, кроме как в Караульне? У меня чутье, ты же знаешь, на свежую кровь… после того, как в Хейлс привезли первые тела с Солуэя, стало ясно, ты где-то поблизости.

Белокурый помрачнел:

— Положил их туда своими руками. Болтон прав, я знал, что так будет, их кровь на мне.

— С каких это пор ты стал столь чувствителен, а, лэрд Лиддесдейл? Обычные военные потери, не более того. Джон Бинстон рвался в бой до такой степени, что ушел бы и без твоего позволения.

— Этого уже никто не узнает. Я ведь не запретил ему, напротив…

Они который час беседовали вдвоем за главным столом в большом зале Караульни, в том самом, который некогда оживлялся голосами и смехом сотни рейдеров на присяге молодому лэрду Долины. Сейчас здесь было пусто и мрачно, как в заброшенной церкви. Из всех легендарных капитанов Белокурого в живых и при нем — только Рональд Хей, сундуки графа пусты, потому что два года налоги с Долины и земель уходили королю, и кто сейчас сядет в седло вослед призыву? Ему не на что набрать новых людей, а те, прежние, кто ушел на Солуэй — выбиты.

— Вот Ролландстону ты запретил, но дяде Уильяму хватило же ума тебя послушаться. Странно, что Джон погиб только теперь, а не в одном из твоих рейдов… везучий был черт. А так — лежать бы ему в земле еще при Рэби, мир праху его.

— Заткнись, Рон.

Глаза Хаулетта зажглись знакомым огоньком:

— Ты мог бы быть повежливей, Патрик, со своим единственным собеседником, кроме Господа Бога…

— Или дьявола, — огрызнулся Босуэлл.

— Или кого угодно.

Босуэлл только поморщился:

— Заткнись или говори дело. Что ты знаешь?

Оба поняли, о чем он, но Хаулетт Хей начал со своеобычного присловья:

— Я знаю то, что знают все… и что наверняка уже тебе донесли гонцы, твои и Брихина. Забальзамированный Джеймс ждет похорон в Фолкленде, а его вдова с младенцем-наследницей сидит в Линлитгоу, боясь покинуть дворец и еще больше опасаясь наемников Аррана.

— Она же может вернуться во Францию? Так, вроде, по условиям контракта… мне когда-то обмолвился Максвелл.

— Не знаю, я его не заключал… — с усмешкой отвечал Рон. — Может, вероятно. Но не хочет. Как ты думаешь, сколько проживет девчонка Стюарт с того момента, как ее мать поднимется на корабль в Лейте?

— Пару часов, — предположил