Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

— Наивная дурочка… — повторила она, пристально глядя на собеседника. — Пожалуй! Я и понятия не имела, за кого иду замуж — да и кто рассказал бы, кто стал бы спрашивать моего желания? Вас не было на нашей свадьбе, вы не помните тот день. День, когда он предстал передо мной в серебряном атласе, расшитом чертополохами. Господи, как мне было страшно тогда… и как он был нестерпимо прекрасен! Казалось, сам король дуун-ши явился за мной и вот-вот унесет под холм. Невыносимо страшно, и больно, и все в диковинку, и… но он был ласков и терпелив со мной.А руки в крови по локоть, его тело в боевых шрамах, его измены, его умолчание обо всем, что не должно касаться женского ума, его ложь, его лютый гнев — это все было после, конечно же. Сейчас я уже не спутаю его с королем волшебной страны, но он — мой, ибо его некому любить, кроме меня. Вы, мужчина, вы видите это лицо? Такое совершенство подчиняет себе не только женскую душу. Когда он засыпает, положив голову мне на грудь, черты его чисты и нежны, словно лик ребенка — и таким же он отражается в моем сыне. Да, теперь я знаю, где он уязвим и слаб, я знаю, как он безжалостен, я вижу его тщеславие, ради которого он отдался бы дьяволу целиком, если б только дьявол пошел на сделку…

Лорд Рональд Хей, потемнев лицом, внезапно смущенный, почти протрезвевший, терзался неожиданной откровенностью леди Агнесс, словно она добралась не только до собственного нутра, но вскрыла и его тайники.

— Ради своей цели он пойдет на подкуп, шантаж, убийство, ради своей похоти увяжется за любой встречной юбкой, ради призрака власти легко предаст и меня, и детей… Так как же мне не любить его? — заключила она со странной смесью страсти и горечи в голосе. — И кому еще любить его, кроме меня?

Только шум юбок в отдалении еще указывал, что мгновенье назад леди Хепберн стояла возле мрачного Рональда Хея.

120

Шотландия, Мидлотиан, январь–март 1543

А Босуэлл ждал — того поворота судьбы, того момента фортуны, того случая, что вознесет его надо всеми, того мгновения, когда его возвращение ко двору будет не только неизбежно, но и фатально. Для всех, для друзей и врагов, и для той, что по-прежнему жила в Линлитгоу, оберегая дочь. В первых числах января Парламент назначил регентом королевства графа Аррана — и Джеймс Гамильтон ринулся обустраиваться в Холируде, приняв в наследство даже и весь штат слуг покойного короля. А Босуэлл медлил — и спустя несколько дней Арран получил от недовольных им лордов щелчок по носу в виде назначения канцлером Шотландии кардинала Битона. От Гамильтона весы качнулись в сторону вдовой королевы, ибо Битон своего двоюродного брата Аррана терпеть не мог… В середине января в Эдинбург вернулся Джордж Дуглас Питтендрейк — всего с восемью проходимцами, но хвастаясь, что на границе его встречала ликующая тысяча, вернулся, не иначе, как разведать ходы для Ангуса. Дугласы… они, конечно, теперь полезут изо всех щелей, и ясно, чью сторону примут. А Босуэлл бездействовал. По закону он сейчас был никем в своих владениях, но в руках его сосредоточены земли и люди доброй половины Приграничья. По наущению Битона вдова де Гиз писала во Францию к Мэтью Стюарту, графу Ленноксу, а с границы нажимал Генрих Тюдор, предложивший Марии де Гиз брачный союз между маленькой королевой и принцем Эдуардом, старый Генрих, недвусмысленно намекавший, что в случае отказа никто не поручится за жизнь младеницы на троне. В феврале вдова попыталась вместе с дочерью выехать из Линлитгоу в собственный замок Стерлинг, но Арран удержал ее от переезда силой, ибо Тюдор запретил ему. Привкус и запах отменной свары витал в самом воздухе наступавшего марта.

И летели гонцы в Крайтон — Пэдди МакГиллан из Линлитгоу, Джон Прингл из Эдинбурга и юный Бернс из Стерлинга. Гонцы летели, теряя лошадей на зимних дорогах, падая от усталости, донося слухи, сплетни, крупицы истины, но улов покамест был мелок. Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, восседал во главе высокого стола в холле Крайтона, принимая ближних и сродников. Грузная туша Джона Клидсдейла — по левую руку от его милости, по правую — Рональд Хаулетт Хей. Кони и люди клубились в внутреннем дворе, предчувствуя скорый рейд, добрую поживу. Уильям Ролландстон, поседевший, но не сдавший в силе и опыте, выслушивал распоряжения главы семьи — для себя и брата, однако сам Болтон приехать отказался.

О том, что граф наконец принял какое-то решение, можно было догадаться хотя бы по тому, что внезапно всякие наезды гостей в Крайтон прекратились. И даже Пэдди МакГиллан, последние пару недель носившийся по окрестностям и в столицу, как одержимый, оставался в замке — видно, собрал для хозяина все необходимые вести. С Агнесс в ту пору Белокурый переживал вторую весну страсти — сделался с ней вдруг так нежен, так блестели глаза, так они обменивались полуфразами, полунамеками, прикосновениями, что слуги в их присутствии двигались тише и разговаривали чуть не шепотом, боясь спугнуть, ибо леди Хепберн в любви своей была невыразимо прекрасна. Однако безжалостно наблюдательный Хаулетт однажды поймал на устах хозяйки усмешку столь горькую, что неволей припомнил окончание их недавнего разговора: «предаст меня и детей…» Супруга Белокурого жадно брала ту нежность, что он дарил напоследок, и упивалась ею, и боготворила, но и она — уже знала. Сам Хаулетт нарезал круги в лесах вокруг замка, выбивая поголовье косуль, сорвался в Йестер, уехал в Совиную лощину, вернулся обратно… как будто телесным беспокойством пытался избыть внутреннее смятение души.

— Чего ты ждешь? — нападал он на Патрика почти ежедневно. — Оторви уже свою любознательную задницу от бумаг, камина и виски, поезжай в Линлитгоу, хотя бы в Эдинбург… Чего — ты — ждешь⁈

Босуэлл поднимал глаза от латинской книжки — если он не был занят с сыном, то часами просиживал в своем любимом укромном углу, выпивая, перелистывая страницы, закинув ноги на стол, засыпая в кресле, когда лень было переменять позу… Босуэлл только веселился в ответ:

— Ты, животное! — отвечал он Хею. — Ты ничего не понимаешь в настоящей любви… она должна запомнить его, тот час, когда я вернусь к ней, к истинной даме сердца — запомнить до