Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

теле Босуэллу особенно сильно хотелось умереть, уснуть и видеть сны, действительность в лице Пэдди МакГиллана разбудила его ожидаемой вестью из Линлитгоу: Шотландия потеряла и надежду на принца — Мария де Гиз родила дочь.

Шотландия, Лиддесдейл, Хермитейдж, декабрь 1542 года

Беда одна не ходит, известно всем.

За десять миль от границы стояли войска сассенахов под командой Джона Дадли, а король бездействовал — вместо того, чтобы собрать вторую армию и выйти навстречу англичанам, Джеймс Стюарт бежал в Фолкленд… мучительная, болезненная апатия овладела королем, и рождение принцессы только усилило его терзания. Темная ночь души накрыла его с головой, Джеймс больше не верил в рассвет. Патрик МакГиллан ввалился в спальню к хозяину ранним утром дней десять спустя — запыхавшийся, голодный, с запавшими глазами — уж точно, загнал не одну лошадь по зимним дорогам до Хермитейджа.

— Пошел к черту, Пэдди… — граф набросил одеяло на задницу маленькой Дженни, которая не только стелила хозяину постель, но и была влюблена в него трепетно и серьезно, как и подобает простолюдинке. — Проваливай, я кому сказал⁈

Но гонец, еще отцом своим предупрежденный, что граф пребывает не в духе и никого к себе пускать не велит, и не подумал ретироваться. И вместо того безо всякого предуведомления выдохнул свою черную весть:

— Король умер, ваша милость!

Из вороха белья раздался сдавленный вскрик и затем отзвук рыданий. Патрик запустил руку под одеяло и прижал голову девушки к своему бедру. Всхлипывания прекратились.

— Когда?

— Третьего дня.

— Где?

— В Фолкленде.

— Кто был при этом? Весть верная?

— Верная, ваша милость. Граф Арран, кардинал Битон…

Повисла пауза, ни шороха не доносилось даже из-под одеяла.

— Мир праху его, — произнес наконец Хепберн.

Пэдди МакГиллан едва переводил дух, не успев отдышаться, ни даже глотка эля не пропустив по дороге в хозяйские покои.

— Отчего умер?

— Говорят, лихорадкою, ваша милость.

— Отходил долго?

— С неделю промучился.

— Говорил ли что перед кончиной?

Пэдди помялся:

— Достоверно, ваша милость, не ведаю, а в людях сказывали, будто говорил про корону

шотландскую…

— Что именно?

— Что, мол, с девушкой она в семью их пришла, а теперь с девушкой и уйдет, это он про Ее величество, что она ему — дочку-то…

— А! — отмахнулся Белокурый. — Я думал, важное что-нибудь.

— Важного ничего, — подтвердил МакГиллан и прибавил, как будто стыдясь. — Лекарские подмастерья болтали, что всего более сожалел о том, что Синклера Питкерна в плен взяли да знамена с ним все побрали королевские…

Лицо Хепберна залила темная волна ярости, «сeade millia diaoul… мillia molligheart!» — выцедил он сквозь зубы. Из-под одеяла вновь понеслись всхлипывания, но Босуэлл, не церемонясь, с размаху опустил тяжелую длань на выпуклость под тканью, и звуки смолкли, потихоньку перейдя в слабый скулеж.

— Вот сучий потрох! — тяжело произнес Хепберн. И повторил. — Знамена побрали… А что свобода наша там полегла, это душу его подлую не жрало в последний час, нет⁈

Пэдди взирал на него с одобрением — известно же, что лэрд ни Бога, ни черта не боится, а то не стал бы так говорить о сюзерене-покойнике… Впрочем, все Хепберны и все хозяева Хермитейджа испокон веку ни смирением, ни благочестием не отличались.

— Питкерна в плен взяли? — проговорил Босуэлл, и в самой медленности его слов неумолимо подходил следующий вал гнева. — Да хоть бы его разорвали на пиках в клочья, этого тщеславного молокососа! Во сколько душ обошелся нам его щенячий гонор⁈ Синклер? К дьяволу! А Беллы, Максвеллы, Литтлы, Принглы, Янги? Ирвины, Хендерсоны, Берны, Тёрнбуллы? — передохнул и продолжил. — Хепберны, черт возьми? Бинстонские полегли почти целиком…

— Ваша правда, лэрд, — угрюмо согласился вестник, — о нас там никто и не подумал.

Босуэлл помолчал, снова спросил его:

— И что ж было, когда ты уезжал?

— Гонец помчался в Линлитгоу и Эдинбург, Ее величеству и Парламенту донести…

— Говорили о регентстве?

— Того, ваша милость, не ведаю, но называли, слыхал, как прежде, Аррана.

— Ладно, ступай… Да скажи Джибберту, что тебе причитается вдвойне, за спешку.

Когда Пэдди вышел, граф откинул край одеяла, поинтересовался вглубь его:

— Ну, и отчего ревем?

Показалась встрепанная рыжая головка Дженни, заплаканное лицо, дрожащие губы.

— Господи, король-то…наше величество, помилуй Господь его светлую душеньку… горе-то какое!

— Заткнись, дуреха, — сказал Патрик ласково. — И ступай, ступай… помолись за него. А мне надо подумать.

Обнаженный, Хепберн лежал на постели, с немалым для себя изумлением ощущая даже некоторую пустоту в душе от этих двух простых слов. Король умер. Он не мог признаться себе, что до сих пор до конца не поверил услышанному… Без Джейми, без их вековечного мужского соперничества, без сюзерена, которого необходимо предавать, образовалась в жизни дыра, какая возникает, когда ты убиваешь кровного врага после долгих лет взаимной ненависти и подлости.

Умереть от меланхолии и лихорадки. Какая смерть может быть и жалче, и нелепей? Не в бою, как отец, не от руки врага, а в липких от пота простынях, в жару и бреду, повторяя гэльское заклятие о короне, печалясь о смазливом миньоне… Хотя Патрик не слишком верил в смерть от горя — скорей уж, не обошлось без яда… особенно, если вспомнить, как быстро, в один и тот же день, сгорели принцы, его младенцы-сыновья. Быть может, и Джейми отправился в преисподнюю не своей волей. Но, видит Бог, не самую удачную минуту для кончины он выбрал. Правда, с его смертью для Патрика формально кончалось изгнание, которое он самовольно оборвал еще при жизни кузена. Теперь Белокурому не было особой нужды скрываться, хотя и поводов широко обнаруживать свое присутствие не было тоже — ведь опалы никто не отменял, и неизвестно, как отнесется к Хепберну регентский совет, вернет ли всю полноту власти, денег, титулов, должностей… И одновременно из глубины души поднималась злость — король умер, ему больше никогда не сквитаться с королем. Умер этот наполовину Тюдор, стоивший ему двух с половиной лет тюрьмы, унижений, скитаний, разлуки с родиной и семьей. Но, также против воли, Мнемосина разворачивала его лицом в давнее, в то, что могло бы быть, окажись Джеймс другим человеком, отнесись к нему по-иному…

— Глупо, как глупо, — бормотал Патрик. Осколки юности осыпались в памяти, как битое зеркало. Двадцать восьмой год, мятеж малолеток, изгнание