Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

нет в живых, что он уже не вернется… Но нет — вернувшись, сперва отсиживался в Хейлсе, не потрудившись ни написать, ни навестить семью, а после ушел в Долину. Теперь же, соблаговолив оказать внимание, он говорил «иди ко мне»… и всё? Она захлебнулась словами, выдохнула свой гнев, медленно вопросила:

— Ты полагаешь, Патрик, этого довольно?

Она не верила, что до такой степени мало значат ее чувства… и ее нежелание лечь с ним сейчас же.

Глаза его блеснули:

— Чего же тебе еще? Я в своем праве. Или прикажешь брать тебя силой?

Он неторопливо отставил бокал, поднялся из кресла, шагнул к жене. И что-то мелькнуло в его лице, что мигом напомнило Агнесс единственную страшную сцену между ними тогда, восемь лет назад, в Эдинбурге… хотя сей момент муж трезв и ровен в настроении, не было никакой уверенности, что черный нрав внезапно не одержит верх именно теперь.

— Даже не думай! — предостерегла она, отступая, но голос предательски дрогнул.

— Не думаю, — согласился, приближаясь, Белокурый. — Поди сюда, Агнесс. Не дразни меня, пожалеешь…

Сейчас она была почти благодарна ему за сдержанность поначалу, но горько корила себя за то, что не остановилась вовремя, потому что выражение его глаз пощады уже не предвещало.

— Еще один шаг — и кувшин полетит тебе в голову, Хепберн…

— Серебряный, — без эмоций отвечал граф, — только погнется, бросай, милая, коли не жаль кувшина.

Супруга сдержала слово, и в него последовательно полетели помянутый кувшин, таз для омовения рук, пара бокалов, а фляга с остатками виски в мелкие глиняные брызги разбилась о каминную доску в пяти дюймах от его лба… Босуэлл поморщился, скучно произнес:

— Это же хантлейское, жена… — и одним резким движением пересек комнату, преграждая ей путь к выходу из спальни. — Хватит! Конец игре…

Агнесс билась в его объятиях, силясь вырваться и осыпая мужа ругательствами, но тот легко поднял ее на руки, донес к постели, швырнул за полог. Оседлав, как норовистую кобылку, взялся за шнуровку лифа и хладнокровно разорвал на ней платье до пояса, так, что нежная грудь ее, трепещущий живот обнажились, словно плоть моллюска из расколотой раковины — Агнесс замерла, ошеломленная, ибо муж никогда прежде не позволял себе подобной грубости. Потом наклонился, удерживая ее руки, пытающиеся вцепиться ему в лицо, взял в рот тугой розовый сосок, прикусил, потянул… заставив ее выгнуться вслед всем телом. Другая рука его без жалости терзала ей грудь, сминая, растирая, пощипывая. Это был бесчестный прием, ибо он-то знал, насколько чувствительно отзывается Агнесс на такие ласки. Когда-то он мог довести ее до разрядки одной только этой игрой.

— Прекрати! Патрик… пожалуйста, нет! Не сейчас…

Он наслаждался ее беспомощностью, уязвимостью, и еще этот запах кожи его собственной женщины, по которому так скучал… провел губами по ложбинке между грудей, потерся шершавой щекой, вспоминая, не торопясь, утешаясь… как же давно был он лишен этого убежища:

— Сейчас, жена. Так, как мне угодно. И тогда, когда я сказал.

Нашел маленький рот, упрямо сомкнутые горькие губы, поцеловал.

Она горела еще с первого их поцелуя, во дворе Крайтона, у всех на глазах, и сейчас поняла, что пропала, что втуне выплескивала ему горечь своей обиды — всё в Агнесс, и ум, и душа сопротивлялись пренебрежению и насилию, но тело, тело предавало совершенно. Не будь даже она доброй католичкой, как посмела бы Агнесс отказать мужу, когда со всей фамильной страстностью натуры так свирепо желала его сама? Этих его белокурых кудрей — вцепиться и вырвать, за все измены, за все равнодушие к ней, этих его синих глаз — совсем близко, чтобы окунуться и утонуть в них, навсегда, до смерти самой, и взять себе его неуловимую, лживую душу дуун-ши, этих сильных плеч, этой широкой груди, на которой она уже и не чаяла вновь засыпать, и более всего — того, о чем порядочные жены не говорят, но ценят у супруга превыше красивого лица и ладной фигуры, по чему, будучи верной брачным клятвам, она немыслимо истосковалась за эти два года… и на что Белокурый положил теперь ее руку, приглашая к ласкам.

Он целовал ее сейчас почти как чужую. Это в Агнесс он особенно ценил — возможность возвращаться к ней время от времени, не уставая и не пресыщаясь. Тяжелое тело мужа накрыло ее, Агнесс покорно подалась навстречу вторжению — он был тороплив и почти груб, спеша вернуться туда, где было ему самое место. Он подчинял не столько лаской, сколько страстью — хищной и опытной страстью много любившего мужчины, он брал, не задумываясь о протесте, поднимающемся в ее душе, пока он осуществлял свое право.

— Ненавижу тебя, Хепберн! — выдохнула она, шире открываясь под ним. — О Господи, Патрик, еще, еще!

— Ах, как ты ждала меня… пой, моя девочка, не стесняйся!

Она кричала, цепляясь за плечи мужа, задыхаясь, умоляя не останавливаться — пока Белокурый нещадно врезался в нее раз за разом, все жестче, на грани боли, на крайнем пределе похоти. Эти крики были мед его сердцу, теперь-то, именно в ней, он ощутил себя по-настоящему вернувшимся, по-настоящему дома. И, чувствуя влагу его семени у себя на бедрах, она молилась, закрыв глаза, о третьем ребенке, это помогло бы ей примириться со своим соломенным вдовством. Или почти помогло бы…

— Ты в самом деле хочешь развода? — голос его звучал медленно, как бы сквозь сон.

Графиня Босуэлл прижималась всем телом к своему ненаглядному, словно пытаясь слиться навечно, врасти в него кожей:

— Я хочу развода всякий раз, как ты исчезаешь. А после я хочу только тебя. Почему ты не написал мне? Почему запретил это Брихину? Я едва не сошла с ума…

— Джеймс виделся с тобой или Мария? Я не мог рисковать, — муж, закинув руки за голову, закрыв глаза, проговаривая прошлое, лежал рядом, но был далеко. — Ты выдала бы меня одним взглядом — у женщины, хранящей счастливую тайну, взгляд, как у беременной, и загадочный вид…

— Все-таки я тебя ненавижу!

Босуэлл только улыбнулся. Стоны жены, его имя на ее устах еще звучали в памяти Белокурого. Он обнимал Агнесс, уже засыпая, мягко поглаживая волосы, плечи, округлые груди — кончиками пальцев, словно слепой, словно вспоминая наощупь, каково это… какова она, его покинутая так надолго супруга. Если это, думал он, замедляя дыхание, Пьетро не называет настоящей любовью, то —