Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

Он говорил о вдове Джеймса Стюарта так, словно обоюдная страсть между ними — дело решенное. Ночи еще доставались Агнесс, но днями он желал уже новой жертвы.

— Я не могу, — втолковывал Патрик Рональду, — бездарно истратить свой единственный случай — его я и жду…

— Чего⁈

— Обстоятельств, дружище. Когда в Шотландии станет совсем худо, хуже некуда, настолько, что для вскипания этого ада недостанет лишь меня одного…

Хей бранился, уходил прочь, возвращался снова, и они говорили часами, обсуждая и перекладывая сторонников: вот партия королевы, вот партия Тюдоров и Англии, а вот тут влезут французы, когда, наконец, Арран снимет запрет на письма с континента…

— А ты? — спрашивал Рон.

— Положим, Генрих считает, что я ему обязан, но я ему не обязан. Но не возбраняю никому в Лондоне считать меня сочувствующим несчастьям Большого Гарри.

— Но Питтендрейк уже в Далките! Он пробыл в Блекнессе у Аррана несколько дней… а, значит, туда поволочется и старый Ангус.

— Возможно.

— Какое возможно? Они же договорятся!

— Ну, и прекрасно!

— Да ты с ума сошел, Хепберн… ты сидишь тут в норе, как зимующий енот, с поджатым хвостом, и ждешь, пока твои враги договорятся между собой?

— Они не договорятся, Рон. Во-первых, я знаю Ангуса. Не пройдет и недели, как он допустит какую-нибудь оплошность, грубость… и конец их дружбе с лордом-правителем. Во-вторых, весь мозг в их семейке ушел на Питтендрейка, а с тем я уж как-нибудь справлюсь. В-третьих…

— В третьих, ваша последняя встреча с Ангусом была на поле боя, когда ты выбил его бервикский рейд, и только вмешательство Хоума не позволило вам сцепиться насмерть…

— К сожалению! — уточнил Босуэлл, кивнув. — Но Ангус будет вынужден искать союзников, вернувшись на родину… теперь-то он не в рейде! В Мидлотиане я и Гамильтоны — вот его ближайшие соседи.

— И с Гамильтонами он, считай, уже договорился, так зачем ему ты? А остальные? Сомервилл терпеть тебя не может, несмотря на родство, Флеминг плюется при одном твоем имени… а женушка его ведь у Марии в ближних.

— Рональд… — Патрик вздохнул, — да пойми ты, мне только это на руку, а? Пусть хоть все черти ада стакнутся сейчас с Арраном. Чем больше их навалится на меня в хендба, тем будет веселей. Хартфорд пишет, в Эдинбург вскоре возвратятся пленные лорды Солуэя — Большой Гарри отпустил их всех, но предварительно купил с потрохами. Меньшая часть из них, конечно, пошлет подальше все обещания, данные старому королю, но большая тоже ведь устремится в объятия к Аррану и Ангусу… у меня выдалась нескучная весна, как я погляжу.

— О! — произнес Рональд Хей. — Ты, что ли, желаешь драться против всех?

— Да, Ронни, именно так! Поздравляю — наконец-то ты это понял…

— Ты безумен, — не поверил Хей. — Но зачем?

Глаза Белокурого блеснули дьявольщинкой:

— Затем, что вдова в Линлитгоу будет вынуждена следить за этой дракой, ровно как и тогда, в Хейлсе… — прикусил краешек губы, пробормотал почти про себя. — Чем больше противников, тем крупнее игра. Но на сей раз издалека ей будет не разобрать, кто прав. Придется просто раздвинуть ноги для победителя…

Рональд Хей в безмолвном веселье смотрел на своего друга.

— Что, — переспросил тот, приподняв бровь, — по-твоему, я недостаточно куртуазен?

Босуэлл как в воду глядел — с приездом Ангуса, с тем, что Арчибальд Дуглас вошел в регентский совет, события стали развиваться жестче и грубей прежнего. На короткое время он договорился с Арраном, но католический примас Шотландии, архиепископ Сент-Эндрюсский, канцлер и кардинал Дэвид Битон принять дружбы с Ангусом не желал и не мог. Кузены Арран и Битон продолжали задирать друг друга ровно до тех пор, пока вооруженные бойцы Ангуса однажды не ворвались в Холируд-Хаус… крики кардинала слышны были через этаж, королева-мать, присутствовавшая при этом, спешно отбыла обратно в Линлитгоу, беспокоясь за безопасность дочери. Два дня спустя Рональд Хей, окончательно собравшийся наконец уехать в Совиную лощину, нашел своего графа, где и всегда — в библиотеке Крайтона, в превосходном расположении духа, но не от книг, а от писем, что пришли поутру. Одно, голубиной почтой, было от Джона Брихина, который обычно первым получал известия самые свежие, второе, привезенное гонцом Греев — с той стороны границы, от графа Хартфорда.

— Ну, вот, — сказал Патрик Рональду, прищурясь, и синие глаза его смеялись. — Вот, ты так этого хотел, Ронни, свершилось — Дугласы избавились от Битона.

— Я этого хотел? — изумился Хаулетт. — Прирезали?

— Зачем? Нет, просто вывели с заседания совета при всем честном народе — под белы руки, и убрали, вероятней всего, в Далкит. И к Марии де Гиз едет сассенахский посол со сватовством для маленькой королевы, Ральф Садлер… ты же хотел, чтобы время пришло — вот, оно наступило! Она одна, понимаешь? И даже без Дэвида Битона… она наконец-то по-настоящему одна, Рональд, в опасности и в глухой осаде! Мне пора…

Лютое веселье плескалось в этом мягком говоре. Поднялся из кресла, где провел столько часов в покое и безопасности, в раздумьях и расчетах, потянулся всем сильным, гибким телом — так потягивается, разминая застоявшиеся мышцы, крупный, опасный зверь… и с наслаждением заорал в коридор:

— Эй, Хэмиш, коней под седло!

Такие красноречивые глаза Рональд Хей видел у его милости только единожды. Да и то — в рейде.

Шотландия, Линлитгоу, март 1543

По мартовским дорогам, по уличной грязи Эдинбурга еще расползались долгополые, облаченные в кирасы участники разогнанного Арраном и Ангусом «Парламента вооруженных священников», когда сотня конных на рысях пестрой лентой уходила к северу, туда, где над замершей с зимы, не вполне еще оттаявшей гладью озера возвышался черный силуэт замка. Рослый всадник во главе кавалькады осадил коня на вершине холма, орлиным взором окидывая простертую перед ним перспективу — темный, мрачный, старинный дворец с остроконечными башенками, прибежище горькой вдовы и младеницы-королевы. Там затаилась судьба, там гнездится его фортуна. Рука безотчетно взялась за короткий нож в голенище сапога — на счастье. Городок спал в ранних весенних сумерках, в чернильном небе повисли крупные звезды, дышалось холодно и морозно, но сладко, как перед смертью. Конские копыта прогрохотали по мостовой, разрушая тревожные сны почтенных горожан… он снова, как в юности, разбойно вырывался в спящий город, принося с собой