Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

ей в спину впивалась резьба, и потому он взял ее на руки, усадил к себе на колени, раз за разом проникая туда, откуда вышел каждый мужчина и куда всю оставшуюся жизнь стремится вернуться снова… она плакала, звала Мадонну, благодарила его и желала понести младенца — когда он закончил — и, вероятно, она говорила так каждому, но он не хотел думать об этом, а только лишь — исцелиться. Женщина всегда берет высшее наслаждение на грани боли, и он благодарен был ей за эти слезы, за эти вскрики, за тонкие руки, охватившие его плечи, словно спасительную опору. Она была сладка, юна и изящно сложена, но, конечно же, не являлась Фаустиной…

— Ты должен писать их, старина, посмотри только, какая пара, — молвил Аретино, глядя вслед скрывшимся в доме.

— Да, — хмыкнул Тициан в бороду, — ведь верно, из нее получится замечательная Юдифь. Что ж, почему бы и нет… если уговоришь своего красавчика позировать. Никогда не видел благородного человека, менее интересующегося живописью, как какой-нибудь виноградарь Венето, честное слово. Он точно граф? Чем он живет?

В открытую калитку сада видны были угрюмые спины МакГиллана и Молота — они меланхолично и мерно передавали друг другу бурдюк с дешевой кислятиной, но знающему человеку было видно: оба на службе, оба настороже, как каждую минуту в Приграничье.

— Понятия не имею. Но видал я графов и попроще. А этот кузен шотландского короля, если я верно понял, был у себя на родине кем-то вроде сицилийского горца… Патрик бегло говорит на шести языках, и почерк у него, как у лучшего каллиграфа, но с его родословной и доходами я не ознакомлен. Ведь даже Фаустине не удалось вытянуть из него ни дуката.

Хозяин дома сделал впоследствии несколько набросков с такой подходящей парной модели, из них не сохранился ни один, однако спустя пятнадцать лет на крупном полотне Тициана Пьетро Аретино узнал в Адонисе, оставляющем Венеру для роковой охоты, смутно знакомые черты. А в Апостольском дворце в Бергамо, на полотне Лотто, написанном в те годы, на том, что изображает Мадонну с младенцем, Святым Рохом и Святым Себастьяном, светловолосый Себастьян, несмотря на пронзающий его дротик, до странности полон жизни. Взор его сладостно опущен, словно он обольщает девушку, а не склоняется к Христу, черты лица тонки и томны, сияют золотистые кудри, и, кажется, стоит ему поднять голову — он глянет на вас синими, узкими, змеиными глазами Патрика Хепберна, Белокурого графа в изгнании.

Простые радости, веселое единоборство, счастливое соперничество… безвестно пропавшего несколько дней назад Роберто Перуцци нашли в канале вблизи Арсенала со вспоротым животом. Из Италии, кроме раздумий, Босуэлл вывез рукопись Макиавелли и книгу сонетов Аретино, ту самую — непристойную, уцелевшую от огня — что более чем полно отражало две основные страсти его существа, политику и постельные утехи. И, что особенно приятно и удивительно, в добавку к последним не приобрел ни сифилиса, ни гонореи, ни иной скверной болезни. Приветы от младшего дяди ко второму году изгнания стали раздаваться чаще, не в последнюю очередь дорогу для писем упрощала и нынешняя оседлость графа.

«Агнесс до сих пор ничего не знает о твоей судьбе, — писал железный Джон, — и очень тревожится. Могу я сообщить ей твое местонахождение? Твоя мать, напротив, весьма спокойна и просила передать тебе свое благословение, абсолютно убежденная, что я держу с тобою связь».

Патрик хмыкнул, отправил бумагу в камин. Он почти никогда не писал обратных писем. Наступил и прошел август, ему исполнилось тридцать, время вокруг него сжималось, подобно кольцу гончих вокруг оленя. Бездействие становилось тем больше невыносимым, чем ярче он представлял свою будущность. «Умерла старая Маргарита, — писал Джон, — и присестре Генрих находил мало поводов для благожелательности к племяннику, но после того, как король струсил и не явился в Йорк, его дядя пребывает в бешенстве, у Тюдора есть право на любую подлость. Если ты ждешь времени нанести удар, то лучшего не придумать — война на границе неизбежна, и случится не позже осени, если Джеймсу не удастся каким-либо образом отдалить ее…»

Войны избежать нельзя — эхом отдавалось в голове Белокурого — можно только оттянуть… да, к выгоде противника. К выгоде Его величества Большого Гарри, который внезапно вспомнил о его существовании — не иначе, как обратив наконец внимание на донесения Эдмунда Харвела. Харвел говорил все то же, что и железный Джон, в Ка-Дандоло Босуэлл снова проводил три вечера в неделю, чем несказанно льстил леди Харвел, развлекая ее беседами о нравах французского и шотландского двора, собирая крупицы слухов от посетителей английского резидента.

— Говорил же я вам, что к девкам ходить не рекомендую! — было единственным сочувственным возгласом сэра Эдмунда. — И что мне отвечать про вас графу Хартфорду?

Король Генрих по-прежнему предпочитал пользоваться услугами бывшего шурина для общения с Белокурым. Сэр Эдмунд передал увесистый мешочек и письмо в руки Босуэлла, тот бегло просмотрел текст, скомкал бумагу, наклонился к жаровне, выждал, пока листок займется огнем — против сырости Харвел протапливал жилые комнаты и в августе. Босуэлл размышлял. Двести фунтов свалились ровно с неба и этого хватило бы по меньшей мере на половину пути домой, даже если придется осесть где-нибудь в датском порту в ожидании удобного случая — чем не знак свыше? Граф небрежно перебросил кошель Молоту:

— Хартфорду? Ничего…

— Но, позвольте, ваша милость… — сэр Эдмунд на миг оторопел от такой наглости доброго приятеля и собутыльника. — Ведь Сеймур мне шкуру спустит, требуя гарантий под эти средства!

И Харвел покосился на Молота — тот с самой недружелюбной рожей возвышался в дверях кабинета, и кошель с английским золотом пропал у него за пазухой, словно в колодце — никоим образом не доищешься.

— Говорил же я вам, не давать мне денег! — с волчьей ухмылкой отвечал граф. — А Хартфорду перешлите от моего имени любые гарантии, которые устроят Его величество…

Ибо верность своему слову, как писал мессер Никколо, для человека государственного — исключительно вопрос целесообразности. В протестантской общине Виченцы он слыл теперь за сочувствующего — не в последнюю очередь благодаря рекомендациям английского резидента — но от решительного обращения удерживался, так, словно пробовал зыбкую почву ногою, раздумывая, ступить ли. Он сам не знал, зачем это могло бы пригодиться ему, но припасал и подобные знания тоже. Случай, должен явиться случай, и он ждал известия с родины с чувством почти