Крепкий орешек под нежной скорлупкой - Мария Клепикова

* * *

Всё время нахождения в больнице я проводила время в одиночестве. Меня всё же перевели в палату на освободившееся место, но и там я держалась особняком. От нечего делать стала писать небольшие рассказики — так, мелкое баловство, но Лариса сказала, что у меня талант.

Да неужели?! Никогда так не считала. А вот подруга (теперь смело могу и её так называть) посоветовала зарегистрироваться на отечественном сайте фикрайтеров, где можно выкладывать своё творчество.

Я поначалу сильно сомневалась, а потом подумала — почему бы и нет? У неё был старенький планшет, который валялся дома за ненадобностью, так вот именно на нём и стала писать. Так называемых «лайков» получала немного, но это и не важно — если одному-двум читателям понравилось, то и замечательно.

С другой стороны, таким образом я уходила от своих мыслей в другую реальность, где всё хорошо. Оля сказала, что на днях меня выпишут — осознание этого приводило меня в неописуемый трепет: что будет потом, что меня ждёт, как буду дальше жить? Все эти мысли перемешивались и давили, поэтому пилюля «ухода в сказку» была необходима.

В палате находиться совершенно не хотелось, особенно в часы посещений, — в такое время всегда уходила к дальнему окну коридора. Не то, чтобы завидно, но душе было больно, да и просто не хотела, чтобы кто-либо видел слёзы.

— Я смотрю, к тебе никто не ходит — сирота стало быть?

Повернув голову, заметила довольно приятного мужчину преклонного возраста с пышными усами и глубокой лысиной, которая ничуть его не портила. Я его не то что часто, но встречала: пару раз в коридоре виделись, пару раз у физкабинета, впрочем, как и с любым другим пациентом нашего отделения. Он тоже держался особняком, но думается, что подходящей компании не было.

По виду он выглядел достаточно обеспеченным и явно деловым человеком — одни телефонные звонки чего стоили. Нет, при всех он не разговаривал, но те начальные фразы приветствия либо отчитывания или наставления говорили сами за себя. Насколько знала, лежал он в платной палате. Признаться, его обращение ко мне вызвало удивление.

— Нет, просто отец уехал, — врать не любила, но и говорить правду незнакомому человеку не хотелось.

— А я вот тоже один, — мужчина многозначительно вздохнул, давая понять, что не поверил мне, но прямо этого не высказывая. — Приходят друзья, знакомые, а вот родной внук совсем знать не хочет. А ведь я его, считай, сам воспитал. Отец его, мой сын, Бог ему судья, бросил и жену, и сына. Невестка почти сразу в аварию попала и скончалась. Так что внучок вырос на моих руках.

Мужчина кивал седой головой сам себе, облокотившись на подоконник и вглядываясь в мелкие снежинки за окном, что плавно опускались на карниз, припорашивая крошки для птичек. Медперсонал ругался на произвольную кормушку за окном, однако ничего поделать с этим не мог.

— Всё делал для этого охламона — образование дал, на ноги поставил, а он даже ни разу не навестил.

Вновь я слушала очередную историю очередного пожилого человека. Как бы не хотела, но уши ведь не заткнёшь? В отличие от бабских пересудов, его история трогала, и я искренне внимала горестным словам.

Как же порой иногда завидовала другим пациентам — каждый старался о чем-то поговорить, выговориться, одна я держала всё в себе! Половину истории прослушала, кивая изредка головой и давая понять, что вся внимание, а на самом деле мысли убегали в сторону.

У меня ли всё хорошо? Все думают, мол, молодая, красивая — забот-хлопот не знает! Ну да, ну да. Сердце не выдержало, и, уткнувшись лбом в окно, я сотряслась от рыданий.

— Дочка, да ты чего? — мужчина, что стоял на приличном расстоянии, подошёл ближе и положил мою голову себе на плечо, ласково похлопывая по спине. — Ну, поплачь, поплачь, милая.

Не знаю, как долго так стояли, благо за небольшим «оазисом» из крупных комнатных растений нас не было видно. Мужчина всё гладил голову незнакомой для него девушки, ничего не говоря. И только почувствовав, что я начала успокаиваться, вытер слёзы и взял за руку:

— Пойдём-ка ко мне. Я тебя чайком угощу с вареньем.

Невзирая на отрицание головой, мужчина буквально поволок меня в свою отдельную палату — просторную, с одной кроватью, плоским телевизором на стене, новым столом и стульями, в отличие от обшарпанных в других палатах, ну и отдельным санузлом, разумеется. Он усадил меня, а сам засуетился, ставя чайник и раскладывая по тарелочкам угощения.

— На вот, угощайся.

Его забота тронула меня до глубины души. Уж и не помню, когда обо мне так заботились — всё сама да сама. Мужчина подвинул чашку с заваренным чаем, и всё подсовывал ближе тарелочки.

— Меня зовут Андрей Владимирович, а тебя как звать, милочка?

— Алёна, — немногословно ответила я, хлебнув ароматного напитка и прикрыв глаза. — Спасибо.

— Ты уж прости, меня, старика, но я не первый год на земле живу — вижу, что гложет тебя что-то. Я человек посторонний, так что можешь выговориться — дальше этой комнаты ничего не уйдёт.

Некоторое время я молча внимательно смотрела на него, разглядывая испещрённый глубокими морщинами высокий лоб, густые седые брови, но самое главное — его внимательный и умный взгляд тёмных глаз, такой, который всё видит и без слов. Но при всём при этом назвать его стариком язык не поворачивался.

Андрей Владимирович не торопил с ответом, да и предложение его оного не требовало, так: захочу — скажу, не захочу — промолчу. Но мне почему-то захотелось рассказать, потому что не могла больше в себе носить тот груз, что тяготил.

Да и что, собственно теряла? Поделюсь своей болью, а назавтра разойдёмся как в море корабли — всё равно люди мы чужие и никогда больше не встретимся. Даже случайно. Как говорится: статусы разные.

Что ж, Андрей Владимирович, сами напросились, теперь слушайте и про отца, и про отнятый магазинчик, и про изнасилование, и про ребёнка под сердцем. Рассказала всё как есть, вылила своё горе на его седую голову, только имён не называла.

Андрей Владимирович за весь рассказ то крутил усы, то ходил взад-вперёд по палате. Я видела, как сжимались его кулаки, и как тяжко он вздыхал:

— Ноги бы ему оторвать этому мерзавцу! — возмущался он, но не только на насильника, но и на меня. — Почему ты на него не заявила?

— Бог ему судья. Мне сейчас не о нём надо думать, а о