Измена. Жена на продажу - Лина Венкова

— Ты забыл?! — с боем вырываю собственную ладонь из его рук, цепких, как клещи, — ты не можешь меня трогать! Я ношу драконье дитя!

— Это ненадолго, — недовольно кривится он.

С отвращением наблюдаю, как из одной из его ноздрей вытекает зелёная сопля.

Мне так противно, что я даже не спрашиваю, что он имеет ввиду. Просто ныряю в ближайший коридор, который, как я знаю, ведёт на кухню.

Теперь тут всё по-другому, хотя послушницы и послушники, в основном, всё те же. Но повариха на кухне уже другая.

— Никакой еды до ужина! — гремит она, потрясая грязным половником.

— Я ехала несколько дней, и толком не ела. Прошу тебя, сестра…

— Какая я тебе сестра, богатейка ты драная! Давно себя в зеркало видела?! Холёная, залюбленная! Мне в жизни не носить подобной одежды! Признайся, кто ты? Сестра какого-то герцога, залетевшая от дворецкого? Или тебя привёз папаня в надежде научить уму-разуму?!

Стою и просто молча на неё смотрю. Видимо, я не единственная послушница, которая ни во что не верит.

Не верила… Но даже когда я жила в приюте и была послушницей, то не позволяла себе так разговаривать с другими девочками. Тем более с теми, кого видела в первый раз.

В храм привозили разных девушек. Часто это были сироты, как я. Временами и вправду привозили чьих-то беременных любовниц. Уезжали они, конечно, уже без ребёнка в чреве. Высокий Жрец не любил беременных. Он вообще никого не любит — только Великую Драконицу, которой служит. И то, весьма своеобразно.

Я читала заветы драконьей богини. Нигде она не говорила, что нужно свозить беременных девушек в каменный храм, закрывать в кельях и башнях, и насильно лишать их детей, которых они желали. Притом оставляя тех детей, которых они не хотели.

Когда в соседнюю кухонную дверь входит Старшая Сестра Шанила, я едва не плачу от радости. Она сдержанно меня обнимает, а кухарке приказывает сложить мне с собой корзинку еды.

— Не велено! — упирается повариха.

— Давно ночевала в комнате Иммолио? — Шанила вопросительно поднимает бровь.

Кухарка проворно закрывает рот и складывает для меня пирожки. А меня тошнит. Она добровольно спит с Имо! Это уму непостижимо!

— Пойдём, душенька, — Шанила крепко сжимает мои пальцы, — поговорим. Перекусишь, а я заварю чаю. Да и отдохнёшь, устала, небось, с дороги.

Что-то не так. Старшая Сестра явно нервничает, глаза бегают. Её волнение передаётся и мне. Но у меня нет причин не доверять ей. Забрав корзинку, иду за Шанилой в её келью, где бывала уже много раз. Внутри словно закручивается узел, а горло сжимает спазм.

Как же давно я здесь не была! И уже успела забыть, как холодно в храме зимой. Мы поднимаемся каменными ступенями, от которых ступни замерзают даже сквозь утеплённую обувь. Для чего эти лишения? Неужели так сложно найти дров не только для главного зала, но и для комнат послушниц и Старших Братьев и Сестёр?

— Что-то ты молчаливая, — слышу знакомое ворчание Шанилы, — тебе не было здесь три года! Неужто нечего рассказать старой подруге?

Я всегда почитала Шанилу как наставницу и Старшую Сестру, но точно не как подругу. Она старше меня минимум лет на тридцать.

— Рассказывать придётся долго, — отвечаю уклончиво.

— Ничего. Время мы найдём.

В узкой келье Шанилы ничего не изменилось за эти годы. Скромное ложе, твёрдое, как зачерствевший хлеб; алтарь с небольшое статуэткой Великой Драконицы у окна. Когда я присаживаюсь на кровать, доски скрипят.

— Ты до сих пор несёшь эту аскезу?

— Откуда столько удивления в твоём голосе, девочка? — недовольная Шанила достаёт из банок сушеные травы, заливает их холодной водой, — если я за что-то берусь, то делаю это до конца.

Её слова напоминают мне о судьбе Алиноры. Да, Шанила взялась её наказать, и сделала это…

Ёжусь.

— Так Великая Драконица до сих пор тебе не ответила?

— С чего ей отвечать мне? Она богиня, и имеет много других дел, кроме того, как выслушивать просящих.

Она противоречит сама себе. Если не надеется на ответ богини — зачем нести дурацкую аскезу и спать на досках уже который год? Но Шанила невероятно упёрта. Нет смысла что-то говорить.

— Подождёшь меня, дорогая? Схожу, согрею нам чай.

— Ладно, — отвечаю удивлённо.

В приюте послабления? Раньше мы могли пить только холодный чай, ведь негде было его согреть. А теперь Шаниле его подогревают...

Он каменного пола тянет холодом, и я разуваюсь. Подтянув ноги на ложе, устраиваюсь головой к окну.

И вот я здесь. Приют, о котором могла бы многое рассказать. Я видела, как здесь делали ужасные вещи. Видела и хорошие, и светлых людей, и людей отчаянно плохих.

На грани сна и яви думаю о том, что мне нельзя сдаваться. Нельзя опускать руки и пускать ситуацию на самотёк, ведь иначе…

Засыпаю, так ни к чему не придя. Сон тревожный — я бреду в тумане. Время словно замерло, и пространство тоже. Где я? Хочу проснуться, но не получается. Тревога нарастает, сердце стучит всё быстрее.

Что я здесь делаю? Что это за место? Вскоре ответ приходит сам: туман рассеивается, выводя меня на зелёную полянку в обрамлении елей.

Дыхание сбивается — я сразу узнаю его! На полянке сидит мой сыночек, светловолосая копия Дирэна!

Осторожно подхожу ближе, и опускаюсь рядом с ним на колени. Он поднимает личико вверх, и серьёзно смотрит на меня.

— Ты такая класивая, мама! — выдыхает он.

Смеюсь. Вот же… Ещё не родился, а уже дамский угодник!

— Это потому, что я стану мамой лучшего сыночка, — улыбаюсь, и тянусь к нему ладонью.

Малыш довольно смеётся, когда я глажу его по голове. У него волосы на ощупь, как лебединый пух, а улыбка так похожа на улыбку Дирэна, что щемит сердце.

— Я был у папы во снах, — малыш заглядывает мне в глаза.

— И что там, солнышко?

— Там… плохое. Ему плохо. И есьцё… бесполядок.

Хмурюсь. У Рэна беспорядок? Что Элисон сделала с моим… кхм… в общем, с Рэном? У него все горничные ходят в личном подчинении. Он не раз при мне проверял качество уборки. Что с ним должно было случиться, чтобы он изменил себе?

Хотя… Мне же изменил? Раз он это сделал, значит, прекрасно понимает, как ему жить. Нечего за него переживать. Передо мной сидит самое хрупкое создание на свете — мой пока ещё нерождённый ребёнок.

Чтобы спасти его, я сама должна выжить.

— Назови меня, —