Ритм - Татьяна Берест

Я перевожу взгляд обратно на Марго.

— А по-твоему, что я должен сделать?

Она выхватывает лист, снова смотрит на ноты и поднимает на меня глаза.

— Сначала сыграть это.

Я молчу.

— Понимаешь? — продолжает она. — Сыграть. Чтобы она услышала.

Я хмурюсь.

— Она же не здесь.

Марго усмехается.

— Поверь мне… если эта девочка пишет музыку так, как я сейчас вижу, она всё равно услышит.

12

Иногда решение приходит тихо. Не с громкими словами, не с хлопком двери и не с красивой финальной фразой, как в фильмах. Просто в какой-то момент внутри становится ясно: дальше так нельзя.

И тогда ты начинаешь двигаться.

Не потому что уверен. Не потому что всё продумал. А потому что оставаться на месте вдруг становится тяжелее, чем уйти.

Я еду домой. В родные пенаты, как любит говорить дед. Дорога ложится передо мной знакомой лентой — каждый поворот, каждый знак я знаю почти наизусть. И внутри странное чувство: одновременно тяжело и легко.

Тяжело, потому что его оставлять не хочется.

А легко… потому что я наконец-то двигаюсь. Не стою на месте. Не топчусь по пояс в воде, как вчера подумала у подъезда, слушая бабу Катю.

Я вытираю нос ладонью и тихо усмехаюсь самой себе. Еду, шмыгаю носом, иногда даже всхлипываю — зрелище, конечно, не из лучших.

Радио играет фоном. И вдруг я ловлю себя на том, что начинаю подпевать.

Шансон.

Я качаю головой.

Это плохой знак.

Когда я начинаю петь шансон — значит, всё, приехали. Душа где-то между драмой и цирком, и непонятно, то ли смеяться, то ли плакать.

Я всё равно тяну слова за радио и думаю, что дед бы сейчас сказал, если бы увидел меня такой.

«Ну всё, Лерка. Раз шансон пошёл — значит, жизнь опять поворачивает».

Я вытираю глаза и вдруг ловлю себя на старой, очень знакомой мысли: музыка всегда приходила ко мне раньше слов.

Так было с детства. Я слышала её в самых обычных вещах — в шуме воды из крана, в скрипе калитки во дворе, в том, как ветер цепляет провода. Иногда мне казалось, что мир просто состоит из мелодий, которые никто вокруг почему-то не замечает.

Учителя говорили, что у меня редкий слух. Родители верили, что я обязательно поступлю куда-нибудь, буду учиться, писать музыку.

Я и сама верила.

Пока в моей жизни не появился один очень талантливый мальчик.

Сначала всё было красиво. Мы писали музыку вместе. Он говорил, что у меня необычные мелодии, что я слышу такие ходы, которые другие пропускают.

А потом одна из наших песен вдруг стала только его песней.

Очень быстро.

После этого как-то одновременно закончились две вещи — моя вера в музыку и моя вера в мужчин.

Я тогда решила, что, наверное, лучше просто быть рядом с музыкой, чем внутри неё. Работать где-то поблизости. Слушать. Но не писать.

И вот снова…

Я резко трясу головой, будто так можно вытряхнуть из неё все воспоминания.

— Хватит, — тихо говорю самой себе.

И в этот момент телефон начинает вибрировать на панели.

Видеозвонок.

Марго.

Я хмурюсь, принимаю вызов и сразу слышу её возбуждённый голос.

— Лер! Тормози! Смотри!

Картинка трясётся — она явно куда-то бежит через зал.

— Да что случилось-то?..

— СМОТРИ!

Экран резко поворачивается.

Сцена. Свет. Наш бар.

И он.

Даниил стоит у микрофона с гитарой. В зале почему-то тихо — необычно тихо для этого места. Он что-то говорит, но сначала я слышу только его голос, а слова не складываются.

А потом вдруг слышу ясно.

— Эту песню написала девушка, которая для меня важна.

У меня внутри всё замирает.

Он чуть улыбается, смотрит куда-то в зал и добавляет:

— Лера… я жду тебя.

И начинает играть.

Первые ноты — те самые.

Мои.

У меня в груди вдруг становится тесно, как будто воздух резко закончился. Сердце начинает стучать громко, тяжело.

Бах.

Бах.

Бах.

Слёзы катятся так, что дорога перед глазами почти исчезает. Огни машин растягиваются в длинные светлые полосы.

Я вытираю лицо ладонью и снова смотрю на экран.

Он всё ещё поёт.

И вдруг внутри что-то щёлкает.

Нет.

Если судьба вдруг даёт шанс — его нельзя отпускать.

— Нет, Лера… — шепчу я.

Я резко разворачиваю машину.

Еду назад. Почти лечу. В ушах свистит от скорости и от собственного дыхания. Сердце колотится так, будто тоже спешит.

Бар появляется впереди неожиданно быстро.

Я торможу, выскакиваю из машины и почти бегу к двери.

Внутри уже другая музыка — громкая, клубная. Люди смеются, танцуют, разговаривают. Как будто ничего особенного сегодня не произошло.

Я пробираюсь через зал, почти бегу по коридору.

Дверь в комнату группы.

Я распахиваю её.

Он сидит там один.

Поднимает голову.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

А потом он тихо говорит:

— Лер… давай поговорим.

Мы говорили долго.

Сначала осторожно, будто каждый из нас пробует воду — можно ли вообще говорить честно. Потом всё легче, свободнее, без тех защитных шуток и усмешек, за которыми мы оба так привыкли прятаться.

Мы говорили о том, как по-разному люди видят одну и ту же ситуацию. О том, что каждый из нас смотрит на мир через свои старые раны, через опыт, который не всегда отпускает. Я рассказывала, почему так легко поверила, что для него всё это — просто игра. Он говорил, как давно привык быть для других только образом со сцены.

Мы говорили о том, что иногда молчание кажется самым простым выходом. Но на самом деле именно оно всё и ломает. Потому что если терпеть и делать вид, что всё нормально, в какой-то момент человек рядом начинает думать, что так и должно быть.

И тогда отношения становятся… удобными. Потребительскими. Тихо, незаметно.

Мы говорили о музыке. Долго. Так, как люди говорят только тогда, когда наконец понимают, что слышат друг друга. Он рассказал, как долго бился с той песней и почему не мог довести её до конца. Я объяснила, что именно услышала в его мелодии и почему просто не смогла оставить ноты так, как они были.

А потом разговор как-то сам перешёл на нас.

На то, что между нами происходит и что может быть дальше.

И в какой-то момент слова закончились.

Но это, как оказалось, было совсем не плохо. Потому что иногда люди понимают друг друга лучше именно тогда, когда уже ничего не говорят.

И да… потом мы не только говорили.

Конечно.