Злодейка поневоле. Хозяйка заброшенной крепости - Адриана Вайс

Они молча смотрят на меня, и я чувствую себя экспонатом под стеклом.

Ну что ж. Попробуем наладить рабочий контакт.

— Привет, ребята, — говорю я с максимально дружелюбной улыбкой. — Я Алена… то есть, Хелена. Видимо, нам предстоит работать вместе.

В ответ — ледяное молчание. Громила смотрит куда-то сквозь меня, а поджарый кривит губы в презрительной усмешке.

«Ясно, — думаю я, и улыбка сползает с моего лица. — И чего я ожидала?».

Я пожимаю плечами и решительно иду по коридору. Они тут же, без единого слова, пристраиваются сзади.

Их тяжелые шаги гулко отдаются в тишине цитадели.

Мы выходим во внутренний двор. После утреннего оцепенения я смотрю на него уже другими глазами. Это суровый, но живой организм. Вот женщина ругается с торговцем рыбой, вот кузнец с гулким стуком бьет молотом по наковальне.

Люди заняты делом. Выживанием.

И тут до меня доходит одна простая вещь. Я стою посреди двора и понятия не имею, куда идти.

Где искать этого Крома? Ну не бегать же по двору, приставая к каждому встречному с вопросом: “Простите, а не подскажете, где тут у вас охотники живут?”

Я останавливаюсь и оборачиваюсь к своим молчаливым спутникам.

— Господа телохранители-надзиратели, не подскажете, в какой стороне находится резиденция мистера Крома?

Они снова хмуро молчат. Поджарый демонстративно разглядывает облака.

— Слушайте, — теряю я терпение, — это ведь в интересах вашего босса, графа Версена. У нас с ним уговор. И я должна его выполнить. Или вы хотите потом объяснять ему, почему я полдня бродила кругами по цитадели?

Это срабатывает.

Поджарый бросает на меня злой взгляд и недовольно цедит:

— Через Западные ворота. Дальше по тропе, дойдешь к долине. Их лагерь там. Не пропустишь.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя одновременно облегчение и укол раздражения.

Меня не отпускает мысль: почему они так враждебны? Это приказ графа — не разговаривать с заключенной? Или книжная Хелена успела и им лично насолить? Судя по тому, что я уже узнала, второй вариант кажется все более вероятным.

Мы пересекаем весь внутренний двор и подходим к другим воротам — не тем, через которые меня привезли. Эти поменьше, и ведут они не к скалам и морю, а прямо к стене Черного леса, который темной, зловещей громадой нависает над крепостью.

Стража на посту лишь кивает моим сопровождающим, не сказав нам ни слова.

И вот мы снова снаружи, но пейзаж здесь совсем другой. Пахнет прелой листвой, сыростью и дымом.

Перед нами расстилается широкая, поросшая чахлой травой долина, которая упирается в стену огромного, темного и зловещего леса. А на опушке, у самого края долины, виднеется поселение охотников.

Это не деревня. Это скорее временный лагерь — несколько десятков грубых бревенчатых хижин и навесов из шкур, над которыми вьются струйки дыма от костров.

Я сглатываю.

Моя первая деловая встреча в этом мире. С человеком, одно имя которого заставило ледяного графа усмехнуться так, будто он отправляет меня на казнь.

Мы подходим ближе, и лагерь охотников обретает детали.

Я вижу грубые скамьи у костров, развешанные для просушки шкуры, чувствую густой, дразнящий запах жареного мяса, смешанный с едким запахом дыма.

Это место пропитано духом дикой, необузданной свободы и первобытной силы. Оно пугает и завораживает одновременно.

Именно в этот момент, воздух пронзает странный, леденящий душу звук.

Смесь отчаянного человеческого вопля и звериного воя, полного боли. Он доносится откуда-то из-за невысокого холма справа от нас.

Я замираю, и по моей коже бегут мурашки.

Мои конвоиры тоже останавливаются, их руки ложатся на оружие.

— Что это было? — шепчу я, оборачиваясь к ним.

Они все так же молчаливы, но по их сосредоточенным лицам становится понятно, что и они не знают.

Инстинкт самосохранения вопит, что нужно разворачиваться и бежать. Но что-то другое, что-то глубоко внутри меня — то ли упрямство, то ли глупое сострадание — заставляет поступить иначе.

Там кому-то больно. Там кто-то в беде.

— Мы должны посмотреть, — бросаю я и, не дожидаясь их реакции, срываюсь с места, огибая холм.

Я выбегаю на небольшую поляну и резко торможу, не веря своим глазам.

Передо мной разворачивается ужасающая сцена. На земле, прижатый к ней огромной, обутой в меховой сапог ногой, скулит и извивается совсем маленький волчонок. А над ним, с занесенным в руке широким охотничьим ножом, стоит мужчина.

Но какой мужчина!

Огромный, широкоплечий, он кажется настоящим диким медведем, вставшим на задние лапы. Длинные рыжевато-каштановые волосы перехвачены на лбу кожаным ремешком а глаза — яркие, хищные, цвета старого янтаря.

Он одет в кожаные штаны и жилет из грубой шкуры, накинутый на голое тело. Его руки, покрыты шрамами — это руки человека, который всю жизнь боролся с лесом и его обитателями.

Но мой взгляд прикован не к этому человеку. А к волчонку.

Он совсем маленький, больше похож на щенка с мягкой, серой шерсткой и нелепыми большими лапами.

Он не рычит, не пытается укусить. Волчонок просто дрожит всем телом и скулит — тонко, жалобно, как испуганный ребенок.

Его черные, блестящие глаза полны такого вселенского ужаса, что у меня сжимается сердце. Это не просто страх животного. В этом взгляде есть что-то еще — осмысленное, почти человеческое отчаяние.

Волчонок смотрит прямо на меня, и в его взгляде я читаю безмолвную мольбу. Он все понимает. И он не хочет умирать.

Мышцы на руке охотника напрягаются. Нож, сверкнув на солнце, опускается.

— СТОЙТЕ! — кричу я, сама не ожидая от себя такой силы голоса.

Он замирает, его рука останавливается в сантиметре от шеи волчонка.

Мужчина медленно, очень медленно поворачивает голову в мою сторону. Его янтарные глаза сужаются, в них вспыхивает холодное раздражение.

— Не трогайте его! — выдыхаю я, делая шаг вперед. — Отпустите! Пожалуйста!

Он смотрит на меня так, будто я — особенно назойливое насекомое, которое жужжит под ухом.

— А ты еще кто такая? — его голос — низкий, рокочущий, как камнепад в горах. — Проваливай, аристократка, откуда пришла. Это не твое дело.

— Как это не мое?! Вы же убьете его!

— И что? — он презрительно сплевывает на землю. — Этот щенок украл у нас из коптильни окорок. Он украл нашу еду. Теперь он сам станет едой. Все честно.

С этими словами он снова заносит нож, и в его