Новенькая - Алёна Шахнина

— Дополнительный урок — как вариант. В школе им придется работать вместе. И общаться, — предлагаю я.

— Можно устроить викторину, — подхватывает учитель.

Я киваю.

— Пусть за распределение по парам отвечает староста, — говорю я. — А вы проконтролируйте, чтобы было честно.

Учитель соглашается, и я ликую. Вот пусть теперь он своими руками разделяет компанию. Пусть участвует в том, чтобы заставить своих друзей общаться с лузерами. Посмотрим, как они отреагируют на это.

К понедельнику схема приема и обработки писем будет готова. Суть ее заключается в том, что каждый ученик или родитель может отправить анонимное письмо с жалобой на травлю. Можно указывать имя агрессоров, можно — нет. Это позволит учащимся высказывать свои чувства и страхи, потому что чаще всего они стыдятся этого делать. Дети, подвергающиеся буллингу, в большинстве случаев переживают это в себе, стесняясь рассказать даже родителям.

Возможность рассказать о своих страхах — важный шаг для забитых детей. Это будет своеобразная помощь жертвам буллинга, и я уверена, что откликнутся многие.

Анонимный почтовый ящик — это так же возможность рассказать о травле, не став при этом открытым стукачом. Многие боятся рассказывать об агрессорах по одной причине — страх тоже стать жертвой буллинга. А так ты вроде донес, но никто не узнает, что это ты.

Я рассчитываю получить имена агрессоров в каждом классе или хотя бы в большинстве. Так у нас будет список тех, кто нуждается в помощи. И это не жертвы, это сами агрессоры. А потом… потом с ними будет проводиться работа по исправлению.

В голову пришла мысль создать школьный комитет, где старшеклассники станут наставниками для агрессоров. Без участия родителей, учителей и психологов. Только младшие и старшие товарищи. И, конечно, я предложу включить в комитет нашего дорогого старосту. Пусть он учит других, как нельзя поступать с одноклассниками. Заодно научится сам.

Уже представляю, как главный задира в школе становится ответственным товарищем, рассказывающим о вреде буллинга. Это будет забавно. Переступить через себя, через свои принципы и гордость. Лишиться той власти, которую он имеет сейчас, потерять авторитет в своей компании. Лучше и представить трудно.

Вся его гордость, вся его напыщенность сдуются, как воздушный шарик. Его корона слетит с головы с громким звоном, и ему придется опуститься до нашего уровня. А точнее — подняться, потому что сейчас он никто.

Боже, и почему я так злюсь на него? Впервые моя ярость перерождается в конкретный план мести. Во мне столько решимости, что сердце готово выпрыгнуть из груди. Но пока я не покажу всем, насколько он слаб, настолько он уязвим, я не успокоюсь. Зря он затеял со мной войну. Зря он натравливал на меня своих собачек. Он определенно пожалеет об этом. С моим появлением его жизнь изменится. И я добьюсь этого.

Заканчиваю с почтовым ящиком и беру свой скетчбук. Чтобы успокоиться, мне достаточно рисовать, давая волю рукам. Беру черную ручку и начинаю выводить линии. В голове еще стучат мысли о мести, в ушах стоит гул крови. И я почти не вижу, что рисую. Пусть фантазия сама направляет меня. Надеюсь, руки нарисуют падение индюка с пьедестала.

Но когда вырисовывается картинка, когда глаза и мысли начинают фокусироваться на листке, я застываю. Кончик черного линера слегка подрагивает над страницей. Передо мной, на сером плотном листке скетчбука вырисовываются руки. Две сцепленные между собой ладони.

Глава № 12 Даниил

Мне семнадцать, и я слабак. Именно с такими словами я бы пришел в клуб анонимных слабаков. Именно с такими словами я наблюдаю, как в очередной раз мой отец валяется посреди нашей старой, вонючей кухни. Я не могу уговорить мать развестись с ним, не могу выкинуть его из дома, хотя сильнее физически. Да, я боюсь его. И мне от этого стыдно.

Я не понимаю — чего боюсь именно. Он давно перестал иметь влияние на меня. В детстве да, мог и оскорбить, и ударить. Я боялся его физического преимущества, но сейчас его нет. Я выше, сильнее и злее. Получив от меня по морде, он перестал поднимать руку.

Но с матерью другое дело. Он унижает ее, забирает всю ее зарплату, и делает это когда меня нет рядом. Я заступался за мать сотни раз, и он знает — сделаю это еще столько же раз, если потребуется. И не потому что мне ее жаль. А потому что она женщина. Потому что она мать, хоть и только по документам.

Он не всегда был таким. Раньше он работал на заводе и относился, хоть и к безразличным, но все же обычным отцам. Не уделял мне столько внимания, сколько хотелось бы, но оставался адекватным. Помню, как переживал классе в четвертом, что все друзья по выходным уезжают с отцами на рыбалку или футбол, а мы сидим дома. Отец — с телевизором, я — на улице в одиночестве.

Потом завод закрылся, он остался без работы и сдался. Мама говорила — изменится, все наладится. Проходил год за годом, но ничего не менялось. И сейчас не меняется. Изо дня в день одно и тоже: пьянки, крики, прокуренная комната.

Однажды мы гуляли с пацанами, и я увидел отца на улице. Он сидел возле забора какого-то дома, склонив голову. Пацаны посмеялись, потыкали в него пальцами, и я тоже. Хотя мне было совсем не смешно. Потом я за ним вернулся и притащил домой. Никто не видел моего отца в лицо, никто не знает о моем позоре. Но в тот момент мне стало его жаль. Дурак. Надо было оставить замерзнуть на улице, и решилась бы моя самая главная проблема.

— Дань, ты чего? — раздается за моей спиной голос матери.

— Мам, долго мы это терпеть будем? — тихо спрашиваю я, не сводя взгляд с отца.

Мама протяжно вздыхает и кладет руку мне на плечо.

— Ему некуда идти, ты же знаешь. Ну как мы его оставим? — говорит мама. — Он без нас совсем пропадет.

— А с ним пропадем мы, — я пытаюсь достучаться до матери, но знаю, что это бесполезно.

— Сынок, он сейчас ищет работу, — тихо говорит мать. А мне интересно: она сама в это верит?

— Ищет работу? Лежа на полу в пьяном бреду? — уточняю я.

— Это он от неудач, от горя, потому что не может найти работу.

Вот так всегда. Мама ищет ему оправдания. Я не знаю, в чем причина — в болезненной любви к нему, привычке