Тарский горячий твой - Хельга Дюран

Табло мигнуло. Рейс прибыл.

Сердце пропустило удар. Потом забилось чаще. Глубже. Гулко, как молот по наковальне. Я сжал букет крепче и поймал себя на том, что дышу через раз.

Поток пассажиров хлынул из дверей.

Я вглядывался в каждое лицо. Женщины с чемоданами, мужчины в деловых костюмах, дети, старики. Мелькали, текли, исчезали в объятиях встречающих.

И вдруг я увидел её.

Сердце остановилось. Потом рвануло с новой силой.

Она шла не спеша, чуть замедленно, будто знала, что её ждут и никуда не торопятся. Длинное, светлое, идеально сидящее пальто. Волосы уложены так, будто она только что вышла из салона, а не провела несколько часов в самолёте. Шея открыта, подбородок приподнят. Взгляд скользит по толпе, ищет.

Я сделал шаг. Потом другой. Ноги двигались сами, я почти не чувствовал их. Букет протянул автоматически, но руки дрожали. Чуть-чуть. Почти незаметно.

— Здравствуй, Ира, — сказал я, и голос прозвучал ниже, глубже, чем обычно.

Она подошла вплотную. Обняла.

Её запах. Боже, этот запах. Дорогой парфюм, лёгкий, сладковатый, с нотками чего-то цитрусового. Я помнил его. Помнил с той самой аудитории, с того самого вечера, когда мы впервые остались наедине. Он въелся в память намертво.

Её губы коснулись моей щеки. Коротко. Целомудренно.

— Ванечка, я так скучала, — прошептала она.

И я поверил. Поверил, потому что хотел верить. Потому что ждал этого момента много лет. Потому что она здесь. Живая. Настоящая.

— Я тоже, — ответил я.

Я отстранился, чтобы посмотреть на неё. Вблизи она была всё такой же красивой. Те же глаза, чуть раскосые, с поволокой. Та же точёная линия скул. Тот же изгиб губ, который когда-то сводил меня с ума.

Это была она. Моя Ласточка.

— Дорога тяжёлая? — спросил я, забирая у неё чемодан. Тяжёлый, чёрт. Что она туда наложила?

— Просто ужас! Но я её пережила, — улыбнулась она, беря меня под руку. — Ради тебя.

Ради меня.

Слова упали в душу, как капли воска. Горячие. Липкие. Обещающие.

Мы пошли к выходу. Она держалась за мой локоть, чуть касаясь пальцами ткани куртки. Я чувствовал это прикосновение каждой клеткой. Вёл её через толпу, расчищая путь.

— Ты такой… — сказала она, когда мы вышли на улицу. Мороз ударил в лицо, ветер рванул полы её пальто. Она поёжилась, прижалась ко мне сильнее. — Повзрослел.

— Много времени прошло, — ответил я, открывая дверь машины.

— И ты стал другим, — добавила она, садясь в салон. Движения плавные, выверенные. Ничего лишнего. Всё с достоинством.

Я закинул её чемодан в багажник, обошёл машину, сел за руль. Завёл двигатель. В машине запахло её духами и моим внезапным, почти паническим желанием быть тем, кого она выберет.

— Каким другим? — спросил я, выруливая с парковки.

— Уверенным, — она повернулась ко мне, положила руку на моё плечо. — Сильным. Таким... настоящим мужиком.

Я усмехнулся. Невесело.

— Раньше я был ненастоящим?

— Раньше ты был мальчиком, — она убрала руку, откинулась на сиденье. — Милым. Смешным. Влюблённым. А теперь... теперь ты мужчина. За таким хочется быть за каменной стеной.

Каменная стена.

Я смотрел на дорогу и думал о том, что стены иногда трескаются. От холода. От времени. От того, что кто-то зажигает свечи и переставляет вазы без спроса.

— Как долго ехать? — спросила она, рассматривая проплывающие за окном омские пейзажи.

— Часа четыре, если без пробок.

— Так долго... — вздохнула она. — Но я готова. Я так хочу поскорее увидеть твой дом.

Дорога тянулась бесконечно. Она говорила. О работе, о Москве, о подругах, о перелёте. Я слушал вполуха, кивал, вставлял "угу" и "да" в нужных местах.

А сам думал о другом.

О том, как она войдёт в дом. Как увидит ёлку. Как я покажу ей комнату. Как мы будем сидеть вечером у камина.

И о том, что в этом доме теперь есть Юля.

Юля, которая, наверное, уже всё приготовила. Которая наверняка надраила полы до блеска и переставила стулья обратно, потому что я просил. Которая будет подавать ужин с идеально спокойным лицом.

Я сжал руль.

Не думать.

Не сейчас.

— Вань, а что ты приготовишь на ужин? — спросила Ира, вырывая меня из мыслей.

— Я... — я запнулся. — У меня есть помощница. Домработница. Хорошо готовит.

— Ой, даже так? — она улыбнулась. — Бизнесмен, дом, прислуга. Прямо аристократ.

— Не прислуга, — ответил я резче, чем хотел. — Помощница по дому.

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Ну, помощница. Какая разница?

Я не ответил какая разница. Большая, Ласточка. Очень большая.

Остаток пути прошёл в молчании. Она устала и задремала, откинув голову на подголовник. Я поглядывал на неё время от времени. Красивая. Ухоженная. Чужая.

Может быть, что-то изменится со временем, но пока что я чувствовал от неё холод и больше ничего. И вдруг поймал себя на мысли, что не знаю, о чём с ней говорить.

Раньше, в юности, мы могли болтать часами. Обо всём. О музыке, о книгах, о дурацких студенческих историях. А теперь... теперь у неё Москва, карьера, подруги, рестораны. У меня завод, снег, медведь по кличке Яша и домработница с зелёными глазами.

Мы слишком разные.

Но я отогнал эту мысль. Просто устал. Просто перенервничал. Просто дорога длинная.

Всё будет хорошо. Всё просто обязано быть хорошо.

Когда мы свернули к посёлку, она проснулась. Села ровно, поправила волосы, посмотрела в окно.

— Красиво, — сказала она. — Настоящая Сибирь. Снег, лес... Прямо как в кино.

— Ага, — ответил я.

Вот сейчас.

Сейчас мы въедем во двор.

Сейчас она увидит.

Я вырулил к воротам, нажал кнопку на пульте. Ворота медленно поползли в сторону.

— Ого, — сказала она. — Какой большой дом!

Мы въехали во двор. Я заглушил двигатель.

Приехали.

18. Юля

Когда Иван уехал, дом стал слишком большим. Я не в первый раз оставалась дома одна, но впервые мне было жутковато. Я ходила по комнатам кругами, наматывая километры по паркету, и в сотый раз проверяла одно и то же, хотя всё было идеально.

Ёлка стоит ровно. Гирлянда горит. Все лампочки. Я перебрала их вчера, заменила две перегоревшие.

Свечи на месте. Пледы сложены. Идеальными треугольниками, как в журналах по дизайну интерьеров.

Подушки ровные. Я взбивала их до тех пор, пока они не начали смотреть на меня с укоризной.

Кухня чистая. До скрипа. До стерильности. До состояния «можно проводить хирургическую операцию».

Пол блестит так, что в нём можно увидеть своё лицо и стыд за то, что ты взрослая девушка, а ведёшь себя как девочка после первого свидания,