Тарский горячий твой - Хельга Дюран

С полупустым бокалом, запахом хвои и ощущением, что меня наебали.

Не она даже. Я сам.

Своими ожиданиями. Своей памятью. Своими пятнадцатью годами, которые я носил внутри, как святыню. Как икону. Как единственный свет в окне.

Я провёл ладонью по лицу. Голова разболелась сильнее. Глаза резало от света гирлянд, которые казались теперь не уютными, а назойливыми. Как будто весь дом кричал: «Смотри, я старался! Смотри, как я ждал! А ты…»

Нужно было принять таблетку.

На кухне горел свет.

Я ещё на подходе услышал голоса. Женские. Приглушённые. Напряжённые. Будто кошки шипят друг на друга, но пока не кидаются.

Я вошёл и замер на пороге.

Юля и Ирина стояли напротив друг друга у стола. Слишком близко. Слишком напряжённо. У обеих лица спокойные, но только на первый взгляд. На самом деле у Юли глаза горели таким огнём, что, казалось, ещё секунда, и искры полетят. А у Ласточки улыбка была такой тонкой, такой острой, что ею можно было порезаться, просто посмотрев.

Стоило мне появиться, как они обе замолчали. Одновременно. Будто по команде. И уставились на меня.

Я перевёл взгляд с одной на другую.

Юля — босая, в мягких домашних штанах, в растянутой футболке, волосы собраны кое-как. Домашняя. Настоящая.

Ирина — в шёлковом халате цвета слоновой кости, идеальная даже в час ночи, даже без макияжа, даже после перелёта.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Нет, — ответили они одновременно и как-то уж слишком быстро.

Я нахмурился.

Юля смотрела куда-то в сторону, Ира, наоборот, смотрела прямо на меня, улыбалась, но в глазах было что-то хищное, оценивающее.

— Мы просто обсуждали… — начала Юля, но голос у неё сорвался.

— Тару, — закончила Ирина спокойно. — Я спросила, где здесь можно гулять, не замёрзнув насмерть. Юля любезно просвещала меня.

Я посмотрел на них ещё раз.

Странно, конечно. Но не настолько, чтобы копать глубже. Женщины. Познакомились. Поговорили. Может, и правда о городе? О чём им ещё говорить в час ночи на кухне?

Я открыл шкафчик, достал таблетку, налил воды из фильтра. Пока пил, чувствовал спиной их взгляды. Оба. Разные. Один колючий, изучающий. Другой тревожный, быстрый, будто Юля боялась, что я что-то увижу.

Когда я повернулся, обе уже выглядели нормально. И чего я до них докопался?

Как хорошо, что они подружились — эта мысль пришла так естественно, так по-дурацки оптимистично, что я сам почти поверил в неё.

Почти.

21. Иван

Я проснулся с ощущением, что сегодня будет тяжёлый день.

Не потому что дел много, не потому что на заводе проблемы, а потому что в моём доме поселилось напряжение, которое с каждым часом становилось всё гуще.

Я полежал немного, глядя в потолок. Вспомнил вчерашний вечер: тухлый ужин, потом Иру с Юлей на кухне, их странный разговор, который они так быстро закончили, стоило мне появиться.

И это ощущение, что я чего-то не знаю. Чего-то важного.

Ладно. Разберёмся.

Я встал, умылся, оделся и спустился вниз. На кухню.

Там уже вовсю кипела жизнь.

Пахло жареной картошкой, чесноком, свежим хлебом и чем-то ещё — тёплым, домашним, отчего желудок сразу требовал еды. Юля стояла у плиты в светлом свитере, который я уже видел много раз, и джинсах. Волосы собраны наверх, открывают шею. Несколько прядей выбились, касаются висков. Она двигалась быстро, уверенно, как будто кухня всегда была её территорией, её королевством, и она здесь главная.

В эту же секунду появилась Ира. Идеальная, как с обложки глянцевого журнала. Светлый джемпер, тонкие серьги, волосы уложены так, будто она не только что встала, а провела час у стилиста. Лицо спокойное, умиротворённое. Только глаза — холодные, сканирующие. Она смотрела на Юлю так, словно хотела вцепиться ей в волосы.

Может, ревнует меня к Юле? Так я вроде повода не давал.

— Доброе утро, девчата, — сказал я, входя.

— Доброе, — ответили они почти одновременно.

И я сразу понял: сегодня будет весело.

Юля поставила на стол две тарелки.

— Так, — сказала она деловито, вытирая руки о полотенце. — Сегодня у нас брускетты с ветчиной и хашбраун.

По мне, так это были обычные бутерброды и драники. Но выглядело красиво. Хрустящий хлеб, поджаренный до золотистой корочки, сверху тонкий ломтик ветчины, расплавленный сыр, свежая зелень. Рядом эти её хашбрауны — румяные, ровные, с хрустящей корочкой, выложенные горкой.

Ирина посмотрела на еду внимательно. Потом перевела взгляд на Юлю.

— Брускетты? — переспросила она. С лёгкой усмешкой в голосе.

— Да, — спокойно ответила Юля.

— Понятно.

Это было сказано с тем выражением лица, которым обычно говорят: «Ну ладно, называй драник хашбрауном, если тебе так легче жить». Тонкая, едва заметная издёвка. Но я её уловил.

Я сел за стол. Взял вилку. Попробовал.

Вкусно. Очень даже. Хлеб хрустит, сыр тянется, ветчина солёная, в самый раз. Хашбрауны — драники то есть — с пылу с жару, с золотистой корочкой, внутри мягкие.

— А диетического ничего нет? — высокомерно спросила Ира, присаживаясь рядом со мной. — Всё такое жирное...

— Ну, не ешьте тогда, — фыркнула Юля.

Я почувствовал неловкость. Готовился-готовился, меню тут у нас, понимаешь ли, ресторанное, а Ласточке не угодил.

— Я буду кофе, — натянуто улыбнулась Ира. — Чёрный без сахара мне сделай.

Ни "пожалуйста", ни "будь добра". Теперь мне стало неловко перед Юлей за свою гостью. Может, Ира привыкла к такой повелительной манере общения у себя в Москве, мне не нравился её тон.

— Юля, садись, — сказал я, когда она поставила кофе перед моей гостьей. Она подняла на меня удивлённые глаза. — Позавтракай с нами.

Она села. Напротив нас. Взяла свою тарелку.

Ирина взяла в руки чашку с кофе и брезгливо понюхала напиток, прежде чем отпить.

— А что, у вас тут принято есть вместе со слугами? — спросила она небрежно.

Вот тут меня неприятно кольнуло. Не за себя. За Юлю.

Юля замерла. Совсем чуть-чуть. На миллисекунду. Но я заметил. Рука с вилкой остановилась в воздухе, потом продолжила движение.

— Юля не служанка, — сказал я спокойно. Ровно. Но твёрдо. — Она скорее помощница. И вообще, у нас тут демократия.

Ира посмотрела на меня. Медленно. С интересом. Взгляд — рентген.

— Вот как.

— Именно так.

Юля ничего не сказала и сделала вид, что её вообще это не касается.

И вдруг мне стало не по себе.

Вот именно это и было самым странным. Не то, что я вступился. Это как раз нормально, я бы за любого вступился, если бы несправедливо. А то,