Тарский горячий твой - Хельга Дюран

Я слишком хорошо знал этот женский тон. Мягкий, красивый, но с ядом под кожей. Такие разговоры я слышал много раз на переговорах, когда одна компания пыталась проглотить другую.

— Юля у тебя давно? — спросила Ирина, отпивая кофе. Маленькими глотками. Аккуратно. Она так спросила, как будто Юли тут не было и в помине.

— Недавно.

— И уже помощница? А чем вы, Юлечка, в Москве занимались? Неужели тоже картошку тёрли?

Юля посмотрела на неё. Прямо. Спокойно.

— Надеюсь, ваш муж умер не от картошки? Интересно, как долго вы на голом кофе продержитесь? В Сибири нужно питаться хорошо, а то можно ноги протянуть.

— Приготовь мне на обед куриный суп и салат из авокадо. Последую твоим рекомендациям.

— Как вам будет угодно, госпожа Кулясова.

Они разговаривали вежливо. Почти ласково. Интонации — мёд. Но это был не разговор. Это был теннис ножами. Каждая фраза — подача. Каждый ответ — удар.

Я ел и чувствовал себя дураком.

Как будто две женщины реально объявили войну друг другу и, чёрт побери, из-за меня. Из-за мужика, который ещё вчера был уверен, что любит одну, а сегодня уже не понимает, что чувствует.

Неловкость росла с каждой минутой. Воздух на кухне становился плотнее, тяжелее. Я жевал и думал: какого чёрта я вообще в это ввязался?

Пару секунд мы ели молча. Слышно было только, как вилки звякают о тарелки, да за окном ветер швыряет снег в стекло.

Потом Юля встала, забрала свою тарелку и подошла к раковине. Включила воду. Спина прямая, плечи расправлены. Не убежала. Не спряталась. Просто отошла, чтобы не участвовать в этом цирке.

Я посмотрел ей вслед и поймал себя на мысли, что этот раунд остался за ней.

Потому что Ирина пыталась её укусить. Пробить. Задеть. А Юля выворачивала всё, не давая зацепить себя. Как кошка, которая гуляет сама по себе, и плевать ей на чужих собак.

Ирина это тоже понимала.

Я видел по её лицу. По тому, как она сжала губы, когда Юля отвернулась. По тому, как пальцы сильнее сжали чашку с кофе.

Мне стало жаль её.

Нет, не как женщину, которую я когда-то любил. Не как ту, ради которой строил планы. А просто… по-человечески. Ей было некомфортно. Она приехала в чужой дом. В чужой город. В чужую жизнь, которая почему-то не спешила прогибаться под неё. Которая жила своей жизнью: с запахом жареной картошки, с горничной, которая не лебезит, с мужчиной, который смотрит не туда.

— Ира, — сказал я после паузы. — Давай после завтрака съездим в город. Покажу тебе Тару.

— А тут есть что смотреть? — спросила она и тут же усмехнулась, будто это шутка. Но в голосе сквозила горечь.

Юля у раковины на секунду замерла и послала мне сочувствующий взгляд. Я сделал вид, что не заметил.

— Есть, — ответил я. — Если знать, куда ехать. Не Москва, но своя атмосфера.

Ирина кивнула. Улыбнулась уже более искренне.

— Хорошо. Съездим. Развеемся.

22. Иван

Ирина спустилась на прогулку идеальная. Пальто, шарф, сапоги на каблуках — для неё, похоже, даже поездка в сибирский городок была поводом выглядеть как с обложки. Волосы уложены, макияж сдержанный, но красивый. От неё пахло теми самыми духами, от которых раньше у меня голова шла кругом.

— Готова? — спросил я.

— Да, Ванечка, поехали.

Юля, услышав наши голоса, вышла в прихожую.

— Хорошего дня, — сказала она просто.

— Спасибо, — ответил я.

Ирина улыбнулась вежливой улыбкой, которая ничего не значила.

Мы вышли во двор. Машина завелась с пол-оборота. Я прогрел двигатель, стряхнул снег с крыши, открыл Ире дверь. Она села, поправила пальто, посмотрела в окно.

— Холодно у вас, — сказала она.

— Это с непривычки.

— Наверное.

Я вырулил со двора. Снег лежал чистый, плотный. Мороз не злой, но такой, который держит в тонусе. Машина шла мягко, улицы были светлые, тихие, и мне вдруг стало по-мальчишески важно, чтобы Ласточке понравилось.

— Ну что, — сказал я, выруливая на центральную улицу, — покажу тебе Тару?

Ирина улыбнулась, глядя в окно.

— Показывай, Ванечка.

Я начал с того, что знал лучше всего. С центра. С тех мест, куда сам иногда заезжал без всякой надобности просто потому, что хотелось пройтись и проветрить голову.

Сначала проехали мимо Пушкинского сквера. После недавнего снега он выглядел особенно аккуратным, как открытка: дорожки прочищены, фонтан молчал по сезону, памятник Пушкину припорошён белым. Дети строили крепость, бабушки следили за внуками, укутанные в платки.

— Тут летом хорошо, — сказал я. — Люди гуляют, дети носятся. Вечером красиво, когда всё подсвечено. Фонтан работает, цветы кругом.

— Угу, — кивнула Ирина.

Она смотрела, но как-то на отъебись, без интереса, как смотрят на дорогу из такси — просто чтобы не сидеть, уткнувшись в телефон. Взгляд пробежал по скверу, по детям, по памятнику и упёрся в стекло.

Потом я показал ей театр. Наш северный драматический имени Ульянова. Здание сталинского ампира, колонны, широкие окна. Я сам не театрал, но театр в Таре — место важное.

— Здесь, если хорошие гастроли или премьера, зал полный, — сказал я. — Народ ходит. Актёры у нас хорошие. Приезжие часто удивляются — думают, в провинции ширпотреб, а тут уровень.

— Мило, — отозвалась Ирина. — Такой… провинциальный шарм.

Меня это слово царапнуло.

Провинциальный.

Я сделал вид, что не заметил.

Потом мы остановились возле фрагмента крепостной стены. Я вышел первым, обошёл машину, открыл ей дверь. Мороз сразу взял за лицо, снег хрустел под ногами. Ирина запахнула пальто, поёжилась и посмотрела на деревянные укрепления без всякого выражения.

— Это реконструкция той самой крепости, — сказал я. — Тару ведь в шестнадцатом веке основали. Тут история настоящая. Не придуманный старый город, а реальный. Купцы здесь жили, ссыльных держали, декабристы проезжали.

— Холодно, — сказала Ирина, не глядя на стену. — Вань, давай в машину. Я замёрзла.

Мы вернулись в салон, и я почувствовал лёгкую усталость. Не физическую. Внутреннюю.

Я хотел показать Ласточке город, а она, кажется, хотела, чтобы город просто быстрее кончился.

Мы доехали до историко-краеведческого музея. Я не потащил её внутрь — понимал, что с её настроением это будет пытка и для неё, и для меня. Просто рассказал по пути, что там есть макет старой крепости, тайга, промыслы, купеческий быт. Чучела зверей, старинное оружие, монеты.

— Ты так много всего знаешь, Ванечка. Видно, что ты очень любишь свой город.

Я посмотрел на неё.

— Я здесь всю жизнь прожил.

— Я понимаю, — кивнула она. — Просто ты рассказываешь так… как