Тарский горячий твой - Хельга Дюран

А что-то другое. Холодное. Трезвое.

Она не меня слушала. Она слушала презентацию моего бизнеса.

Не мужика, который построил всё с нуля, а актив, который можно прибрать к рукам.

Я вспомнил, как она спрашивала про Юлю. Про доверие. Про то, надолго ли она. И теперь это всё складывалось в одну картину.

Мы вернулись к машине, Ирина взяла меня под руку, прижалась.

— Ты молодец, Ваня, — сказала она тихо. — Я даже не думала, что у тебя тут такое...

— Спасибо.

— Правда. Ты построил империю.

Её пальцы скользнули по моему предплечью вверх, к плечу, к шее. Остановились на затылке, чуть поглаживая кожу под волосами.

Я смотрел на неё и чувствовал… ничего.

Пустоту.

Но тело реагировало само. Оно помнило её. Помнило те годы, когда она была единственной мыслью в голове. Помнило, как я представлял этот момент: её рядом, её губы, её руки.

Она придвинулась ещё ближе, почти касаясь губами моего подбородка.

— Ванечка…

И поцеловала.

Мягко. Нежно. И мороз ей был сейчас не помеха.

Её губы были тёплыми, умелыми, она целовала так, как целуют женщины, которые знают себе цену. Не торопясь. Со вкусом. С обещанием.

Я ответил.

Просто потому, что так было правильно. Потому что я ждал этого. Потому что она здесь, рядом, в моём городе, на моём заводе.

Но внутри ничего не дрогнуло. Никакой искры. Никакого огня. Никакого желания смять её в охапку, прижать к себе, забыть про всё на свете.

Пусто.

Как в хорошо отлаженном механизме, который работает, но не греет.

Она углубила поцелуй, приоткрыла губы, скользнула языком. Её рука на затылке сжалась сильнее, притягивая меня ближе.

Я чувствовал запах её духов. Слышал её дыхание. Ощущал хрупкость её тела через пальто.

И думал о другом, точнее, о другой.

О том, как целовал Юлю. Вот там искра была. Там был огонь. Пожарище!

Там я забыл, кто я и где нахожусь. Там у меня внутри всё горело и рвалось наружу.

А здесь…

Чистить снег совершенно не хотелось.

Я аккуратно отстранился.

Ирина посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— Что-то не так?

— Всё так, — ответил я. — Просто… пошли в машину. Замёрзнешь.

Она улыбнулась. Той самой улыбкой, которая когда-то сводила меня с ума.

— Ты всё такой же заботливый.

— Поехали домой, — сказал я. — Пора обедать.

Она кивнула.

— Да, конечно. Ты сегодня столько всего показал. Спасибо тебе.

Мы сели в машину, я завёл двигатель и всю дорогу обратно думал об одном.

О том, как по-разному мы смотрели на один и тот же день.

Я показывал Ире свою жизнь, но она оценила только её финансовую составляющую.

24. Иван

Первые несколько дней после приезда Ласточки я убеждал себя, что мне просто нужно время.

Ну правда. Не может же человек ждать женщину пятнадцать лет, потом встретить её, привезти к себе домой и сразу почувствовать себя как в кино.

Нам не по двадцать лет, мы взрослые люди. Усталые, поломанные, со своими историями, страхами, привычками. Всё должно было лечь как-то мягче. Спокойнее. Без этой дурацкой, юношеской вспышки в крови. Всё должно было прийти с возрастом, с пониманием, с этой самой пресловутой зрелостью.

Я так себе и говорил. Каждое утро, когда спускался на кухню. Каждый вечер, когда оставался с ней в гостиной. Каждую ночь, когда лежал в своей огромной кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как где-то рядом, за стеной, спит женщина, которую я ждал, и ничего не происходило. Ни сердцебиения, ни эрекции, ни желания встать, подойти, открыть дверь в её комнату. Ворваться сначала в её спальню, а потом и в тело.

Нихуя подобного. Ничего. Пустота.

Я списывал это на усталость. На её дорогу, на недавнюю смерть её мужа. На напряжение, которое неизбежно возникает, когда два человека, столько лет не видевших друг друга, вдруг оказываются под одной крышей. Я списывал это на то, что я привык к одиночеству, к порядку, к тишине. Что мне просто нужно перестроиться. Привыкнуть. Впустить.

Пока Ирина не начала наступление.

Сначала это было почти незаметно. Новое платье к ужину — мягкое, обтягивающее, не пошлое, но такое, в котором любая мужская шея сама собой поворачивается. Тёмно-синий шёлк, струящийся по фигуре, вырез, открывающий ключицы, рукава, облегающие тонкие запястья. Потом — волосы распущены. До этого она ходила с идеальной укладкой, всё при ней, всё прибрано. А тут распустила, и они упали на плечи мягкими волнами, делая её моложе, доступнее, ближе.

Потом она села рядом на диване чуть ближе, чем надо. Не вплотную, нет. Но так, что я чувствовал тепло её тела через ткань рубашки. Рука на моём плече, пальцы бегут по запястью. Голос мягче обычного, с лёгкой хрипотцой, как будто она только что проснулась, хотя вечер был в самом разгаре.

— Ты же меня ждал, Ваня, — сказала она вечером, когда мы остались вдвоём в гостиной.

Сказала тихо, как в дешёвом сериале, как факт, который и так между нами висел все эти годы.

В свете камина шёлк отливал тёплым, живым блеском. Свечи, которые зачем-то притащила в этот дом Юля, горели на каминной полке, и от этого весь вечер становился каким-то чересчур камерным, слишком интимным, как будто она специально создавала атмосферу, в которой я должен был сдаться.

Я должен был смотреть на Ирину. На её губы, на шею, на руку у себя на плече. Должен был чувствовать то самое, что чувствовал в двадцать лет, когда один её взгляд мог свести с ума.

А думал о другом.

О том, что Юля наверху, наверное, ещё не легла. Или уже легла? Или опять ходит босиком по дому, несмотря на мои предупреждения. Или сидит у себя, смотрит телевизор, кусает губы и делает вид, что ей плевать? Я слышал её шаги час назад — лёгкие, быстрые, по коридору второго этажа. Потом хлопнула дверь в ванную. Потом всё затихло.

И вот теперь я сидел в кресле с Ириной и чувствовал себя каким-то ебланом.

— Конечно, ждал, — ответил я.

Ирина улыбнулась. Но улыбка вышла чуть напряжённой, как будто она ждала большего. Как будто ей нужно было не это. Не спокойное подтверждение, а огонь, дрожь, жадность, дикая страсть. Тот самый взгляд, который она, наверное, помнила по нашей молодости: животный, голодный, непрошеный.

У меня не было ничего из этого. Была усталость, и какое-то неприятное раздвоение внутри, когда ты сидишь с одной женщиной, а голова повёрнута туда, где другая. Когда слушаешь