Тарский горячий твой - Хельга Дюран

Я усмехнулся без радости.

— А вдруг?

— В город? — она засмеялась. — Ваня, ну ты серьёзно?

Нет. Не в город. Я хотел, чтобы она влюбилась в мою жизнь. В дом. В мой порядок. В меня нынешнего. Не в того парня из общаги, которого она когда-то сочла недостаточно перспективным, а в мужчину, который сам построил себе всё это. Который вырос из студента в хозяина жизни.

Но вслух я этого не сказал.

Мы проехали мимо дома-музея Ульянова, потом я показал ей Спасский кафедральный собор — зимой, на фоне белого неба, с этим своим сибирским барокко он всегда выглядел особенно красиво, строго и будто старше самого времени. Золотые купола, белые стены, тишина вокруг.

— Тут красиво, — сказал я уже скорее для себя.

— Да, — отозвалась Ирина. — Красиво.

И снова тем же тоном. Как будто ей всё равно, собор это, магазин или автобусная остановка.

Я вёл машину дальше. Показал памятник основателям города, сказал пару слов про Ермака, про старые купеческие дома, про Самсоновский мост. Рассказал, что многие дома в центре дореволюционные, с резными наличниками, с историей.

На мосту я даже притормозил.

— Тут часто предложения делают, — сказал я. — Место такое… с репутацией. Мол, если на этом мосту предложить руку и сердце — брак будет крепким. Суеверие, но местные верят.

Ирина повернулась ко мне. В глазах мелькнуло что-то живое.

— Правда?

— Да.

— А ты бы сделал?

Вопрос прозвучал легко, почти игриво. Но у меня внутри что-то дрогнуло. Я посмотрел на дорогу. На снег. На мост впереди.

— Если бы был уверен — да.

— Ты всегда был серьёзным, — сказала она и тихо вздохнула. — Иногда даже слишком.

Слишком.

Я сжал руль.

Всю дорогу я вкладывал душу в этот чёртов день. Рассказывал. Показывал. Вспоминал истории. Даже сам удивлялся, сколько у меня, оказывается, в голове любви к этому городу. Сколько всего я про него знаю. Сколько помню.

А Ирина сидела рядом, красивая, ухоженная, рассеянная, и думала о чём-то своём или о ком-то своём.

23. Иван

То, что Ире до фонаря на мою экскурсию я понял не сразу. Постепенно. По мелочам. По вопросам, которые она задавала между моими рассказами.

— А Юля давно у тебя работает?

— Пару недель.

— Ты ей полностью доверяешь?

— Да, доверяю. А что?

— А жить у тебя в доме — это обязательно?

— Так удобнее.

— Она вообще надолго?

— Не знаю. Не думал об этом.

Сначала я отвечал спокойно. Но внутри что-то неприятно копилось. Как будто она не город смотрела, а меня сканировала. Мои слабые места. Мои связи.

Я увёз Ласточку из дома, чтобы побыть с ней наедине, но даже здесь, какого-то хера, Юля незримо присутствовала с нами.

— Юля тебе нравится? — спросила Ира вдруг, когда мы проезжали мимо ледовой арены.

Я даже не сразу понял, что услышал.

— В смысле?

— В прямом. Она молодая, красивая. Всё время рядом. Мне просто интересно.

Я усмехнулся коротко.

— Это ревность?

— А тебе приятно? — спросила она с полуулыбкой.

Я не ответил. Потому что да. Было приятно.

Только не так, как должно быть приятно мужчине от ревности любимой женщины. А как подтверждение, что я ещё в игре. Что меня можно ревновать. Что между нами вообще есть хоть что-то живое, кроме вежливых разговоров.

Но вот парадокс: её ревность не грела, не задевала за живое.

А мысли о Юле — да. Задевали. Постоянно.

Я начал злиться. На себя. На холод. На этот день, который я так ждал и который сейчас рассыпался на глазах, как снег под ногами.

Ирина провела пальцем по стеклу, стирая запотевшую полоску.

— Она слишком самоуверенная для прислуги, — сказала она. — И наглая.

Мне снова не понравилось слово "прислуга".

— Она не прислуга, я же уже говорил.

— Помощница, да, я помню, — кивнула Ирина. — Но всё равно. Иногда таких лучше держать на расстоянии. Молодые девушки любят путать работу и… перспективы.

Я резко посмотрел на неё.

— О чём ты сейчас?

Она пожала плечами.

— Ни о чём. Просто говорю.

Нет. Не просто.

Юля ей мешала. Я это чувствовал уже безошибочно. И дело было не в том, что Юля что-то делала. А как раз в том, что она есть. В доме. В воздухе.

Мне стало душно в машине, хотя печка работала ровно. Я приоткрыл окно, впустил морозный воздух. Он обжёг лицо, но не помог.

Мы проехали ещё немного молча. Я уже думал, что на этом день можно заканчивать. Что хватит. Что и мне, и ей достаточно этой экскурсии, в которую я зачем-то вложил больше, чем следовало. Что пора возвращаться в дом, где тепло и где…

Где Юля.

И тут Ирина оживилась.

Впервые за весь день по-настоящему.

Повернулась ко мне, глаза стали внимательными, живыми, заинтересованными.

— А давай посмотрим твой завод, Ванечка?

Я даже не сразу ответил.

Потому что это был первый вопрос за день, в котором прозвучал реальный интерес.

Не к Таре, не к соборам, не к музеям, не к истории.

К заводу.

К тому, что у меня есть. К тому, что я построил. К деньгам. К масштабу. К будущему.

Я перевёл взгляд с дороги на неё и вдруг очень ясно понял: ей скучно было не потому, что город плохой. Ей скучно было, потому что всё это не про деньги. Не про масштаб. Не про силу. Не про будущее, которое можно пощупать руками, оценить, прикинуть в голове.

А завод — это уже другое.

Это актив. Это ресурс. Это то, что можно измерить и использовать.

Я почувствовал, как внутри медленно поднимается что-то тяжёлое. Очень похожее на разочарование.

Но улыбнулся.

Почти так же спокойно, как она улыбалась весь день.

— Давай, — сказал я. — Посмотрим.

И свернул к промзоне.

Всю дорогу до завода я молчал. Ирина тоже. Но её молчание было другим — предвкушающим. Она смотрела в окно с настоящим интересом, разглядывала цистерны, трубы, заборы, въездные ворота.

Я припарковался на стоянке для руководства. Вышел, открыл ей дверь.

Ирина вышла, поправила пальто, огляделась. В глазах горел огонёк.

— Внушительно, — сказала она.

— Пойдём, покажу.

Мы прошли на территорию. Я показывал территорию, рассказывал про мощности, про объёмы, про то, сколько тонн смеси выпускаем за сезон. Про новое оборудование, которое поставили в прошлом году. Про людей. Про заказы.

Ирина слушала. Внимательно. Не перебивая.

Задавала вопросы по делу, толковые, про рентабельность, про поставки, про конкурентов, и с каждым её вопросом я чувствовал, как внутри меня что-то тяжелеет.

Не гордость,