Тарский горячий твой - Хельга Дюран

Это как она приехала при живом-то муже?

В голове вспыхнуло продолжение, страшнее первого:

А вдруг и Фёдор сюда заявится? Вдруг он уже всё знает? Вдруг это ловушка? Вдруг они из-за меня всё построили?

Я остановилась на секунду в коридоре, глядя на их спины. Иван помогал ей снять пальто, она смеялась чему-то, касалась его груди ладонью.

Петрович вообще в курсе, с кем связался? Он знает, что его "подруга" замужем? Знает, что её муж — бандит, который чуть не убил меня? Знает, что она ему изменяет? Или она ему наврала с три короба?

У меня разрывалось сердце.

Он не знает. Он хороший. Он честный. Он верит ей.

А она…

Ирина обернулась через плечо, будто услышала мои мысли и улыбнулась мне — медленно, сладко, ядовито, как змея перед броском.

Мне хотелось заорать на весь дом о том, что я знаю эту женщину, знаю, что она подлая, лицемерная гадина, но я не могла, потому что мне никто бы не поверил. Иван так ждал её, а тут я со своими бредовыми обвинениями.

Можно было собрать вещи и валить отсюда, пока ветер без камней, но разве я могла бросить Ивана на съедение этой твари?

И вот тут я поняла: дальше будет не про ёлку и не про Новый год.

Дальше будет война.

19. Юля

Иван отправил меня к себе.

Спокойно. Почти официально. Голос ровный, взгляд прямой, никаких лишних эмоций. Будто он действительно просто работодатель, а я просто горничная, и между нами никогда ничего не было.

— Юленька, можешь идти отдыхать. Мы поужинаем сами.

Мы.

Это слово ударило под дых, как кувалда. Короткое. Ёмкое. Разделяющее.

Мы — это он и она. Двое. Пара. Те, кому моё присутствие будет только мешать.

Я кивнула. Улыбнулась даже.

— Конечно, Иван Петрович, — сказала я ровно. — Спокойной ночи.

Поднялась к себе в комнату, закрыла дверь и только тогда позволила лицу стать настоящим.

Я стояла посреди комнаты, прижавшись лопатками к двери, и смотрела в одну точку. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В ушах звенела тишина, такая громкая, что хотелось зажать их ладонями.

Наверное, сейчас они поедят.

Она будет говорить мягко, тянуть слова, касаться его руки, смотреть так, как умеют смотреть женщины, которые привыкли брать. Она будет красивой, уставшей после дороги, чуть капризной и очень трогательной. Идеальная картинка «женщины, которую ждали».

Он будет слушать, подавать ей вино, улыбаться той редкой улыбкой, которую я видела всего пару раз.

А потом?

Потом они пойдут в его спальню.

В ту самую спальню, где он спит. Где пахнет им. Где стоит его кресло, где на тумбочке лежат часы, где в шкафу висят его рубашки те, которые я гладила.

Они пойдут туда. И дверь закроется.

Я села на кровать, поджала ноги и уставилась в телевизор. Нажала кнопку пульта, просто чтобы заполнить тишину. Там кто-то кричал, смеялись закадрово, шёл какой-то дурацкий сериал про любовь. Я ничего не слышала. Звук был просто фоном, белым шумом, за которым можно прятаться от собственных мыслей.

В груди было ощущение, будто кто-то медленно закручивает болт. Глухо, методично, виток за витком. Не больно, просто тяжело. Давяще. Невыносимо.

Я знала, что так будет. Знала. С самого начала знала.

Я легла, повернулась к стене. Потом перевернулась на спину. Потом села. Встала. Подошла к окну. За окном ночь, снег, бесконечная темнота. Где-то там, в этой темноте, мой страх. Кулясов и его угрозы.

Но сейчас мне было страшнее здесь.

В дверь постучали.

Я вздрогнула так, что сердце упало в пятки, а потом подскочило к горлу.

— Да? — голос получился нормальным. Даже удивительно.

Дверь открылась. Иван.

Без пиджака. Рукава рубашки закатаны до локтей, открывая сильные предплечья с тёмными волосами. Ворот расстёгнут, видна ключица, ямочка у основания шеи. Усталый. И какой-то… напряжённый. Будто он не ужинал, а фуру разгружал.

— Не спишь? — спросил он тихо.

— Нет.

Он вошёл, прикрыл дверь за собой. И вдруг в комнате стало слишком тесно. Воздух кончился. Стены сдвинулись. Остались только он, я и полтора метра между нами.

— Как ты? — спросил он.

Как я? Мне хотелось рассмеяться ему в лицо. Истерично, громко, до слёз. Как я? Я замечательно. Я просто сижу здесь и представляю, как ты там, внизу, с ней. А её муженёк уже едет следом, чтобы меня схватить.

— Всё хорошо, — соврала я.

— Не принимай близко к сердцу поведение Иры. Ей тяжело сейчас.

— Ой, а что случилось?

— Её муж умер, оставив её вдовой.

Моё сердце на секунду замерло от ликования. Неужели Кулясова больше нет? Неужели я свободна? Нехорошо радоваться чужой смерти, но всё же...

— А давно её муж умер? — как бы между прочим поинтересовалась я.

— Полгода назад.

Что-то уже не сходится. Я-то его видела не так давно, и был он живее всех живых.

Иван немного помолчал, думая о чём-то своём.

— Спасибо тебе.

Я замерла. Это было неожиданно.

— За что?

— За дом. За то, что всё идеально. За ужин. За ёлку. За то, что… — он замолчал, подбирая слова. Я видела, как ходят желваки на его скулах. — Я не ошибся, когда взял тебя на работу.

Сердце сжалось в тугой, болезненный комок.

Это звучало как комплимент. И как прощание одновременно. Как будто он подводил черту. Подводил итог. Говорил: ты была хорошей работницей, спасибо, дальше я сам.

— Я старалась, — ответила я.

— Отдыхай, — тихо бросил он и вышел.

Дверь закрылась с мягким щелчком.

Я осталась одна.

И вот теперь стало по-настоящему тревожно. Потому что в его голосе не было счастья. Было напряжение. Была борьба. Будто он сам не знал, радоваться или нет.

Ночь опустилась быстро. Дом стих. Я лежала, прислушиваясь к шагам, к скрипам, к тишине, которая звенела в ушах. Снизу не доносилось ни звука. Ни голосов, ни музыки, ни смеха.

В какой-то момент стало невыносимо. Воздух в комнате закончился, стены давили, мысли разъедали мозг. Я встала, накинула халат поверх футболки и бесшумно спустилась на кухню.

Свет горел.

Ирина стояла у стола в тонком шёлковом халате цвета слоновой кости, наливая себе воду из графина. Халат струился, обтекал фигуру, подчёркивал каждый изгиб. Волосы распущены, падают на плечи мягкими волнами. Без макияжа она выглядела старше, но не менее красивой. Усталой, но очень опасной.

Она обернулась на звук моих шагов медленно, как кошка, которую потревожили.

И улыбнулась.

Без Ивана её лицо стало другим. Жёстче. Хищнее. В глазах — холодный