Чемпион. Буду биться за тебя - Катя Кекс

реально здоровый. Выше меня. Тяжелее. Шея — как бетонная свая. Кулаки — да, похожи на отбойники. Но лицо молодое, пацанское, с белыми бровями и наглыми глазами. Он смотрит на меня — и ухмыляется. Без страха. Без уважения. Как будто я уже проиграл.

— Здорово, Смерч, — говорит он, проходя мимо. — Готов?

— Всегда готов, — отвечаю я.

Он уходит переодеваться, а я смотрю ему вслед. Злость зашкаливает. Отлично. Я выйду и разнесу этого пацана. Покажу ему, кто такой Смерч. Покажу всем — Михалычу, Грише, Санычу, этой чёртовой лиге. И Наташе.

Наташа. Я вспоминаю её голос в трубке: «Вы не должны». Плевать. Я должен. Я боец. Это моя клетка.

— Илья, — Михалыч подходит ко мне. Лицо серьёзное. — Слушай Саныча. Делай, как он говорит. Это не шутки.

— Разберусь.

— Илья!

— Я сказал — разберусь!

Я вхожу в клетку. Кротов входит следом. Судья — короткий инструктаж: «Работаем в лёгкую, без добиваний, слушаем команду 'стоп». Я киваю. Кротов кивает. Его глаза горят. Он реально верит, что уложит меня. Молодой, голодный, глупый.

Судья даёт отмашку.

Мы начинаем.

Первые секунды — разведка. Я двигаюсь по кругу, он двигается. Джеб — он уходит. Джеб — я ухожу. Он выбрасывает правую — медленно, не опасно. Я уклоняюсь. Легко. Я же говорил — я быстрее.

Ещё минута. Я работаю первым номером. Бью по корпусу — раз, два. Он закрывается. Бью с левой — вскользь, но задел. Слышу, как Михалыч орёт из угла: «Давай, Илюха, давай!» Саныч молчит. Он смотрит. Он знает, что я делаю не так.

И тут Кротов выбрасывает двойку.

Первый удар — лёгкий. Обманный. Я ухожу — вправо. Рефлекс. Как Саныч и говорил. Я ухожу вправо и уже замахиваюсь для контратаки. И в этот момент прилетает второй.

Сокрушительный.

Мир гаснет.

Нет боли. Нет звука. Только вспышка — и пустота. Я падаю. Я чувствую, как спина встречается с настилом. Где-то далеко — крик. Михалыч? Саныч? Не знаю. В ушах — вата. Перед глазами — белый потолок и лампы. Они плывут.

Кротов стоит надо мной. Улыбается. Его тренер улыбается. Гриша Цыбин улыбается. Я слышу голос Кротова — глухо, как через воду:

— Я же говорил. Старый.

Я пытаюсь встать. Руки не слушаются. Ноги не слушаются. Голова гудит как трансформаторная будка. Судья что-то говорит. Кажется, «стоп». Кажется, «нокаут».

Михалыч уже в клетке. Он наклоняется надо мной. Его лицо — красное, злое, испуганное. Он орёт:

— Ты какого хера, Самарин⁈ Я же тебе говорил — слушай Саныча! Говорил — влево! А ты куда пошёл⁈ Куда ты пошёл, мать твою⁈

Я не отвечаю. Я не могу ответить. Я смотрю в потолок и думаю только об одном: «Наташа. Она же просила. Она же сказала — не должен».

Саныч помогает мне сесть. Подносит воду. Я пью. Вода течёт по подбородку. В голове проясняется — медленно, как рассвет.

— Вставай, — говорит Саныч тихо. — Вставай, Илья. Ничего не сломано. Кроме гордости.

Встаю. Ноги держат. Уже хорошо. Кротов стоит в углу клетки, пьёт воду из бутылки, улыбается. Его менеджер хлопает его по плечу. Я смотрю на них — и ничего не чувствую. Ни злости. Ни стыда. Только пустоту.

Выхожу из клетки. Михалыч идёт рядом. Молчит. Он не орёт больше. Он просто смотрит на меня, и я знаю этот взгляд. Разочарование. Нет, хуже. Жалость.

— Сорян, — говорю я.

— Завтра поговорим, — отвечает он.

Я останавливаюсь.

— Наташе не говори.

— Сам скажешь, — Михалыч отворачивается. — Или она сама увидит. Камеры работали, Илья. Весь интернет увидит.

Я иду в раздевалку. Сажусь на скамейку. Смотрю на свои руки. Они дрожат. Не от слабости. От унижения. Я проиграл. Я, трёхкратный чемпион, проиграл пацану, который провёл шесть боёв. Я проиграл, потому что не слушал. Потому что думал, что я умнее всех. Потому что пошёл вправо, когда надо было влево.

Она говорила: «Вы не должны». Саныч говорил: «Шаг влево». Михалыч говорил: «Слушай тренера». А я не слушал. Я никогда никого не слушаю.

Смотрю в телефон. Пропущенный звонок. Наташа. Она звонила, пока я был в клетке. Не отвечу. Пока не могу.

Одеваюсь и выхожу из клуба. На парковке стоит «Гелендваген» Михалыча. Он не уехал. Ждёт меня. Стоит, прислонившись к капоту, курит — впервые за полгода, я знаю.

— Садись, — говорит он. — Отвезу тебя, в таком состоянии за руль нельзя.

Я сажусь. Едем молча. Только на полпути он говорит:

— Это не конец, Илья. Это урок. Выучи его.

Молчу, смотрю в окно. Сосны. Тишина. Закрываю глаза.

Завтра — Наташа. Завтра — объяснение. Завтра — всё сначала. А сегодня — просто боль. И стыд. И тишина.

Глава 13

Илья

Михалыч тормозит у ворот, глушит мотор и молчит.

Мы сидим в «Гелендвагене» минуту. Две. Три. Он не выходит. Не говорит ни слова. Просто смотрит в лобовое стекло — на мой дом, на сосны, на серое ноябрьское небо. Его руки лежат на руле. Костяшки белые. Желваки на скулах — тугие, как стальные тросы.

— Михалыч…

— Иди, — говорит он. Голос сухой. Чужой. — Иди домой, Илья.

— Может, зайдёшь?

— Нет.

Он даже не поворачивается. Я открываю дверцу. Вылезаю. Стою на гравийной дорожке, как дурак, и смотрю на него через открытую дверь.

— Михалыч, я…

— Завтра, — перебивает он. — Всё завтра.

Он захлопывает дверцу с моей стороны — я едва успеваю отдёрнуть руку. «Гелендваген» срывается с места и улетает за ворота. Я остаюсь стоять. Один. Под серым небом.

Подхожу к двери. Открываю. Захожу. Тишина. Чистота. Идеальный дом. Идеальная пустота. Сажусь на диван. Смотрю на массажный стол. Она была здесь вчера. Смеялась над моим дурацким анекдотом. Она пыталась это спрятать, но не могла. А теперь…

Я встаю. Хожу по комнате. Из угла в угол. Тигр в клетке. Нет, хуже. Тигр, который сам себя в эту клетку загнал. Я проиграл. Я трёхкратный чемпион — проиграл пацану. Я не слушал. Я думал — я умнее. Я думал — я быстрее. Я думал — я справлюсь. И я пошёл вправо, когда надо было влево. Как Саныч и говорил.

— Твою ж мать!

Ору. В голос. В пустоту. Стены не отвечают. Я хватаю со стола кружку и швыряю в стену. Кружка разлетается