Чемпион. Буду биться за тебя - Катя Кекс

Он выдыхает — длинно, с присвистом. Так дышит Михалыч, когда злится. Илья перенял эту привычку.

— Наташ, — говорит он наконец, голос хриплый, сломанный, не его. — Ты можешь приехать?

Я замираю. Вот так. Без предисловий. Без объяснений. «Ты можешь приехать».

— Зачем? — спрашиваю я. Не холодно. Но и не тепло. Я хочу понять, что ему нужно.

— Просто… — Он замолкает, я слышу, как он трётся лбом о ладонь — такой глухой звук, шершавый. — Я не знаю. Просто хочется тебя увидеть. Приезжай, а? Наташ…

Я молчу. Я думаю о том, что видела на видео. О том, как он лежал на спине и смотрел в потолок. О том, как Михалыч кричал за кадром. О том, как этот мальчишка Кротов улыбался над поверженным чемпионом. Илья звонит мне не для массажа. Не для флирта. Ему хреново. Ему так хреново, что он набрал мой номер — единственный, по которому можно говорить, когда ты на дне.

Но я не могу просто приехать. Не могу. Если я приеду сейчас — как подружка, как спасательная жилетка, как та, кто гладит по голове и шепчет «всё будет хорошо», — я потеряю его. Он сядет мне на шею. Он перестанет меня уважать. Он перестанет слушать. Я знаю этот тип мужчин — я работала с ними. Им нужна не жалость. Им нужна стена, о которую можно биться.

— Самарин, — говорю я. Голос ровный. Профессиональный. — Я видела видео.

Тишина. Потом:

— Чёрт.

— Михалыч прислал.

— Чёртов Михалыч, — Илья горько усмехается. — Весь интернет уже видел?

— Вероятно.

Он молчит. Я слышу, как он скрипит зубами.

— Расскажите мне, что произошло. Не по видео. Своими словами.

Он выдыхает.

— Я проиграл, Наташ. Просто проиграл. Пацану. У него всего шесть боёв, пять нокаутов — и я. Он бьёт двойную. Саныч говорил: уходи влево. Все говорят — влево. А я пошёл вправо. Потому что думал — я быстрее. Потому что думал — я умнее. А я не умнее. Я дурак.

— Да, — говорю я спокойно. — Вы дурак, Самарин, причём неисправимый.

Он замолкает. Потом издаёт звук — что-то среднее между смехом и стоном.

— Ты умеешь утешать.

— Я не утешаю, — делаю паузу. — Вы просите меня приехать. Я приеду. Но у меня есть условия.

— Какие ещё условия? — В его голосе прорезается раздражение. — Я тут… Я…

— Вы там, — перебиваю я, — сидите в пустом доме с разбитым эго. Вас разрывает ярость, и вам нечем её залить, потому что Михалыч вычистил холодильник. Я всё это знаю, Самарин. Мы работали совсем недолго, но я вас знаю.

Он молчит. Я продолжаю:

— Условие первое. С завтрашнего дня вы живёте по моему расписанию. Не по своему, и не по тому, которое диктует ваш спортивный менеджер, а по моему: когда встаёте, что едите, когда тренируетесь, когда спите. Полный доступ. Без возражений.

— Наташ…

— Условие второе, — не даю ему перебить. — Завтра вы едете в клуб. Находите вашего тренера и лично извиняетесь перед ним за то, что не слушали его сегодня. И просите его помочь вам подготовиться к настоящему бою. Без самодеятельности. Без «я лучше знаю». Вы поняли?

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Это мои условия. Либо вы их принимаете, либо справляетесь сами. Я вам не подружка, Самарин. Я ваш физиотерапевт. И я не собираюсь вкладывать свои руки и своё время в человека, который меня не слушает.

Пауза. Очень длинная. Я слышу, как он дышит — уже спокойнее, глубже. Я представляю, как он стоит в своей гостиной, прижав телефон к уху, с разбитой скулой и гордостью. Я знаю, что он сейчас чувствует. Он хочет меня послать. Очень хочет. Но он не пошлёт. Потому что ему больше не к кому обратиться.

— Ладно, — говорит он наконец. — Принимаю.

— Оба условия?

— Оба. И режим, и извинение. Довольна?

— Пока нет, — я встаю и начинаю собирать сумку: масло, полотенца, антисептик. — Я приеду через час. Но не как друг. Не как психолог. По контракту я ваш физиотерапевт и массажист. Так что готовьте спину, Самарин. После такого спарринга вам нужен хороший массаж. А пока я буду вас массировать — так и быть, можете поплакаться на свою жизнь. Но только пока я работаю. Идёт?

Он молчит. Потом я слышу смех. Короткий. Горький. Но смех.

— Идёт, — говорит он. — Ты… ты вообще человек, Наташ?

— Я физиотерапевт, — застёгиваю собранную сумку. — Ждите. Через час.

Отключаю вызов. Смотрю на себя в зеркало. Старая толстовка, тугой пучок, тёмные круги под глазами. Я выгляжу как человек, который собирается спасать не пациента — мужчину. И я знаю, что это опасно.

Но он позвонил. Он попросил. Он согласился на мои условия, а это значит, что он готов слушать. Может быть, впервые за долгое время.

Я беру ключи от «Тойоты» и выхожу в ночь.

Глава 15

Илья

Я сижу на крыльце и смотрю на дорогу.

Холодно. Поздний вечер, ветер гуляет между соснами. Я в одной футболке — даже не заметил, как вышел. Холодно — и плевать. Сижу и смотрю перед собой. Фонарь у ворот качается на ветру, и тени пляшут по гравию.

Она сказала: через час. Я засёк время. Прошло пятьдесят четыре минуты. Я считаю. Я, Илья Самарин, который никогда никого не ждал, — считаю минуты. Сижу на холодных ступеньках, как пацан перед первым свиданием, и жду.

Только это не свидание. Это что-то другое. Я не знаю, как назвать.

В голове крутится наш разговор. Её голос: «Я вам не подружка. Я ваш физиотерапевт». И моё: «Ладно, принимаю». И её условия — полный контроль над режимом, извинение перед Санычем. Я согласился. Я, который пятнадцать лет никого не слушал, — согласился на всё. Потому что она единственная, кто сказал правду. Не «всё будет хорошо». Не «ты великий чемпион». А «вы дурак, и вот что вы сделаете, чтобы исправить».

Фары. Жёлтый свет ползёт по дороге. Старенькая «Тойота» тормозит у ворот. Дверца открывается. Она выходит — с сумкой через плечо, в толстовке, с неизменным пучком на затылке. Смотрит на меня, и я вижу, как она поджимает губы. Не осуждающе. Скорее