Лжец - Алекс Андрович

и бросить в тебя чем-нибудь тяжёлым, — ответила Алиса. Она посмотрела на рукав и впервые увидела в нём не удобство, а маленькое бегство. — Впрочем, бросать в панель дорого, а бюджет департамента и так страдает от наших духовных поисков. Давай считать, что я приняла замечание к сведению.

Утром, стоя перед зеркалом в ванной комнате корпоративного общежития, Алиса вдруг сняла резинку с волос и позволила им упасть на плечи. Чёрные пряди закрыли часть лица, потом послушно легли на серый свитер, и в зеркале возникла женщина, которую она знала и одновременно давно не приглашала в собственную жизнь. Невысокая, почти хрупкая, с острыми ключицами, голубыми глазами и красотой, которую она годами считала административной помехой. Она смотрела на себя с подозрением, как на незнакомку из чужого отдела, и думала не об Игоре, не о ГИР, не о работе. Она думала о том, что прятаться тоже требует усилий, а их становилось меньше.

В тот день она пришла в департамент без привычного бесформенного свитера. Ничего вызывающего в её одежде не было: тёмно-синее платье простого кроя, плотные колготки, мягкий серый пиджак на размер свободнее, чем требовалось, волосы распущены, губы едва тронуты цветом. И всё же коридор заметил её. Не люди по отдельности, а именно коридор: задержанный взгляд ассистентки у стойки, сбившаяся фраза у младшего аналитика, Никитин короткий свист, тут же задавленный кашлем. Алиса почувствовала привычное желание развернуться и надеть обратно невидимость, но прошла дальше. Красота не обязана была извиняться перед её дипломами.

— Алиса Андреевна, — сказал Никита, догоняя её у кофейного автомата, — я сейчас скажу опасную вещь, но, как человек, который уже почти стал причиной корпоративного апокалипсиса, имею право на риск. Вы сегодня выглядите так, что у отдела математического моделирования может упасть производительность. Роман Львович, например, наверняка спишет это на шум в данных.

— Если производительность отдела зависит от моего платья, отдел давно пора закрыть, — ответила Алиса, выбирая кофе без сахара. Ей хотелось улыбнуться, и она позволила себе это, хотя Никита был последним человеком, которому стоило показывать смущение. — А вы, Никита Олегович, лучше занимайтесь сектором Эхо. Апокалипсис по вашей вине я ещё могу объяснить совету директоров, но апокалипсис из-за флирта в кофейной зоне будет выглядеть непрофессионально.

— Это был не флирт, а наблюдение, — возразил Никита и поднял руки, изображая капитуляцию. — Хотя, если честно, мне приятно видеть, что в нашем морге кто-то решил не сливаться со стенами. Тут все ходят с такими лицами, будто ГИР уже прочитал их мысли и выставил оценки. Знаете, иногда хочется, чтобы он прочитал что-нибудь хорошее. Например: «Никита, ты молодец, иди домой спать».

— Идите домой спать после проверки последнего блока, — сказала она мягче, чем планировала. — Но не потому, что вы молодец, а потому что усталый инженер хуже злого робота из старого кино. Злой робот хотя бы действует последовательно, а уставший человек может перепутать файл, выключить не тот контур и потом всю жизнь говорить: «Ну я же почти успел».

Игорь Сергеевич заметил перемену не сразу. На утреннем совещании он слушал её доклад о новых критериях эмпатической оценки, задавал точные вопросы, дважды попросил уточнить выборку и один раз раздражённо оборвал Романа Львовича, когда тот попытался превратить обсуждение в демонстрацию собственной незаменимости. Алиса говорила уверенно, почти блестяще, чувствовала на себе взгляды, но взгляд Игоря оставался рабочим. Он оценивал структуру анализа, точность формулировок, чистоту выводов. Ни волосы, ни платье, ни чуть более открытая линия шеи не вошли в его систему координат. Когда он сказал: «Хорошая работа, Алиса Андреевна», она услышала признание и пустоту одновременно.

После совещания Роман Львович задержался у дверей и смерил её взглядом, в котором восхищение было так искусно замаскировано раздражением, что почти заслуживало аплодисментов. Он поправил манжету, хотя та сидела идеально, и произнёс: «Надеюсь, внешние изменения не связаны с попыткой повлиять на качество экспертных оценок». Алиса посмотрела на него с такой вежливой заинтересованностью, что Никита, проходивший мимо, резко ускорил шаг, предчувствуя катастрофу. «Роман Львович, если качество ваших оценок можно изменить платьем, я попрошу отдел закупок включить текстиль в перечень научного оборудования», — ответила она. Державин издал звук, похожий на начало возражения и конец достоинства, после чего удалился к своему кабинету.

Днём Игорь вызвал Алису к себе для обсуждения отчёта совету. Его кабинет располагался на сорок втором уровне, где город был виден не как место жизни, а как схема распределения света. Внизу ползли беспилотные капсулы, фасады переливались рекламными лентами, над крышами висел серый июньский воздух, разрезанный линиями транспортных дронов. Алиса не любила этот вид: с высоты люди исчезали, оставались маршруты, вероятности, потоки и потребление. Возможно, поэтому Игорю здесь было удобно. Он умел думать масштабами, в которых личная боль становилась статистическим шумом, а потом искренне удивлялся, когда шум говорил человеческим голосом.

— Садитесь, — сказал он, не поднимая головы от планшета. На столе стояла открытая коробка сигар, но ни одна ещё не была зажжена. Это означало, что он либо держит себя в руках, либо настолько занят, что даже привычка не успевает за раздражением. — Ваши ночные сессии дают интересный материал. Особенно часть о вымысле и доверии. Я не ожидал, что литературная ерунда окажется полезнее половины наших нейроэтических семинаров.

— Литературная ерунда веками изучала людей без грантов и сенсоров, — ответила Алиса. Она села напротив и положила папку на колени, чтобы занять руки. В кабинете пахло кожей, табаком и слабым ароматом хвойного очистителя воздуха; сочетание было абсурдным, но Игорю подходило. — К тому же плохой роман часто честнее хорошего отчёта. Он хотя бы не притворяется, что не хочет понравиться.

— Вы считаете, что мы можем использовать художественный вымысел как безопасный полигон для эмпатии? — спросил Игорь. — Не только для анализа речи, а для моделирования реакций. Если система научится понимать, почему человек плачет над тем, чего не было, она сможет аккуратнее работать с тем, что было на самом деле.

— Да, но с оговоркой, — сказала Алиса. — Вымысел безопасен только при сохранении рамок. Человек входит в него добровольно и знает, что может выйти. Если рамка исчезает, история превращается в ловушку. Мы должны научить ГИР не только создавать утешительный ответ, но и показывать границу между утешением и фактом.

— Граница иногда убивает эффект, — Игорь взял сигару, покрутил между пальцами, но не зажёг. — Пациенту в острой фазе не всегда полезно напоминать, что его успокаивают по протоколу. Представьте человека после потери, паники, одиночества. Он хочет не методологической честности, а чтобы кто-то сел рядом и сказал: «Я здесь». Если