Дикорожденный - Перри Торани

— Да, может, я и Санта, — сказала Нора, расправив плечи. — Так что… вам лучше вести себя хорошо.

Дэвис улыбнулась. Как и одна из медсестер у нее за спиной, которую Дэвис не могла видеть.

— Ты не ответила на вопрос — твой парень безопасен?

— Он — лучшее, что могло случиться с этой колонией. — Она посмотрела на дверь, желая, чтобы он каким-то образом услышал ее, где бы он ни был, и поскорее пришел к ней. — Надеюсь, вы хорошо о нем заботились и внимательно его слушали — он не любит повторять дважды.

Командир рассмеялась, бросив взгляд на окно, которое все еще громко дребезжало от ударов пыльной бури.

— Да… Я уже поняла.

Дэвис ушла так же внезапно, как и появилась, очевидно, удовлетворенная тем, чем с ней поделилась Нора.

Дверь едва успела закрыться, когда Лив толкнула ее, держа в руках стеклянную мензурку с розовыми пионами в воде.

Если в дверь войдет еще хоть один человек, и это будет не Айрик, Нора закричит.

— Из одного из наших садов фотосинтеза, — объяснила она, расчищая для них место на столике рядом с хирургическим набором и ножницами. — Я знаю, что это место может казаться мрачным, но я думаю, здесь есть и светлые моменты.

— Спасибо, — тихо сказала Нора. Но она не могла выдавить из себя ни единой улыбки в ответ на заботу Лив.

В коридоре раздался плач младенца. Нора повернулась к двери, ее щеки внезапно загорелись.

— Хм. — Лив пожала плечами. — Довольно быстрые роды. — Повернувшись к Норе, она сдвинула брови и склонила голову, с беспокойством глядя на нее. — Вы в порядке? Вас снова тошнит?

Нора покачала головой, но внутри у нее все сжалось. «Вальхалла» была исследовательской и колонизаторской базой. Ее целью было расширение. Насколько она помнила из учебных видеороликов, нынешний комплекс мог вместить до трех тысяч колонистов, хотя текущее население составляло около тысячи человек.

Раньше она никогда не хотела детей, не испытывая желания приводить в этот мир новую жизнь, чтобы потом разочаровать ее. Но с Айриком родилась новая надежда. Может быть, однажды они смогли бы создать свою собственную маленькую жизнь. Обеспечить, чтобы это дитя никогда не страдало от ран, которые годами обескровливали их обоих. Еще один человек, которого можно любить, потому что ее любовь к Айрику стала настолько всеобъемлющей, что ей нужно было куда-то изливаться.

Теперь казалось, что выбора у нее вообще не будет — не с телом, которое едва может функционировать.

— Я о'кей, — сказала она, выдавив улыбку.

Лив помялась в дверях, пока остальные медсестры заканчивали свои срочные дела и уходили. Она открыла рот, словно собираясь что-то сказать Норе, но, какая бы мысль ни пришла ей в голову, она ее отбросила. Она поправила очки, в последний раз окидывая палату взглядом.

Прежде чем Нора успела спросить, что случилось, Лив тихо закрыла дверь и ушла.

Она ждала на кровати, рассеянно накручивая на палец грубые, неровно обрубленные концы своих волос. Теперь они неровно свисали до основания шеи. Как и на «Абеоне», свет потускнел, когда утро сменилось днем. Веки отяжелели, и Нора позволила им закрыться, плывя в пограничном состоянии между бодрствованием и сном.

Она услышала, как открылась дверь. Наверное, очередная медсестра зашла ее проверить.

Вошли тяжелые шаги — это были несколько мужчин, но она не услышала, как закрылась дверь.

Ее сердце забилось быстрее, когда она узнала одни из шагов, но они звучали как-то не так. Нора не открывала глаз, вцепившись в края простыни. Это вполне мог быть конец предсмертного бреда, и в тот момент, когда она откроет глаза, все будет кончено.

— Помни, Ромео, — произнес незнакомый мужской голос. — Мы наблюдаем за тобой через камеры слежения, так что без глупостей.

«Ромео» ничего не ответил, но двое других мужчин вышли, и дверь снова закрылась.

Долгие мгновения, невыносимые в своей бесконечности, Нора не слышала ничего, кроме внезапно бешеного писка кардиомонитора.

Но затем шаги приблизились. Ее кожа потеплела, отзываясь на него, предвкушая его прикосновение. Она почувствовала, как изменился воздух вокруг нее, и слабый, но безошибочно узнаваемый запах малины захлестнул ее.

Он не прикасался к ней, хотя она была уверена, что он стоит достаточно близко, чтобы сделать это, если бы захотел. Может быть, он думал, что она слишком хрупкая и искалеченная.

Какая бы глупая вера ни заставляла ее держать глаза закрытыми, она испарилась. Где бы это ни было — в раю, в аду или в последнем видении перед тем, как ее жизнь угаснет, — она хотела, чтобы Айрик стал последним, что она увидит. Она открыла глаза.

— Ромео — это куда приятнее, чем Редкостный Мудак…

Ее слова оборвались в тот момент, когда она встретилась с потускневшим взглядом Айрика.

Он навис над ней, покачиваясь, словно вот-вот рухнет. На его щеках и под глазами залегли темные тени. Его левая рука была забинтована от ладони до локтя. Пластиковая стяжка прикрепляла его запястья к шлевке на ремне. Черная рубашка поло, явно сшитая на человека, облегала его тело так, что между ног Норы вспыхнул жар — к ее шоку и облегчению. По крайней мере, это кудра у нее не отняла.

Но свет Айрика погас. Его взгляд метался, словно он не доверял ни воздуху, ни ее образу, ни пространству, которое все еще их разделяло.

— Ты… помнишь меня?

Нора села, потянувшись к нему. Но Айрик издал сдавленный крик и отступил на шаг. Заговорив, он смотрел в пол.

— Это… реально? — Затем он произнес несколько слов, которых она не поняла, прежде чем покачать головой и снова перейти на английский. — Я мечтал об этом моменте много дней. — Его пальцы дрожали. — Но… когда я прикасаюсь к тебе, ты исчезаешь. — Тогда он посмотрел на нее — весь сотканный из страха, любви и нерешительности. — Позволь моим глазам смотреть на тебя — вот так — еще немного, прежде чем ты уйдешь.

Она сделала, как он просил, оставаясь неподвижной, пока он впитывал ее взглядом; ее дыхание становилось тяжелым с каждой секундой, пока его глаза не загорелись.

— Это не сон. Прикоснись ко мне… пожалуйста.

Он закрыл глаза, не двигаясь.

— Я сделал это, — тихо сказал он. — То, чего ты не хотела.

— Сделал что?

Айрик опустил голову, выкручивая руки в путах.

— О, — выдохнула Нора, придвигаясь к краю кровати, чтобы оказаться ближе к нему.

Эд'уна больше не было.

— Я разрушил его — уничтожил всё. — Его дыхание перешло в прерывистые