Голос извне - Саяна Кошкина

них, открыв рот. Я действительно часто вспоминала земные дачи, беседки в садах, бурчала, что кхарские шатры, ибо они были не такими! Но я и подумать не могла, что мужья слушают мой бесконечный поток ностальгических воспоминаний. И не просто слушают — запоминают. Решили построить?

Я не стала говорить, что и шатёр меня бы устроил. Не стала портить им сюрприз. Взяла бумагу и, стараясь, набросала контуры. Шестиугольник. Скатная крыша. Решётчатые стенки. Скетч вышел корявым, но Саратеш и Ильхом ухватились за него, как за священный свиток, и унесли обсуждать, хмурясь и споря.

Больше всего меня удивил Аррис. Утром третьего фиктивного супруга не было. А в обед он зашёл в дом, согнувшись под тяжестью нескольких больших ящиков. С грохотом поставил их на кухонный пол и протяжно вздохнул.

— Что это? — оглядывала пыльные ящики.

— Ты так часто говорила о своей еде, что мне стало интересно, — Аррис вытер лоб, оставив грязную полосу на светящихся феериях. — Я не заставляю тебя готовить. Просто… я готов помогать, Юля. Может, попробуем?

Я заглянула в ящики. Овощи, фрукты, какие-то корнеплоды, мясные полуфабрикаты — всё необработанное, сырое, пахнущее землёй и жизнью, а не упакованное в стерильные капсулы. Мои глаза загорелись не только от радости, но и от открывающейся возможности. Еда как контент. Процесс! Что может быть более человечным и необычным для кхарского общества, чем простая готовка?

— Неси камеру, Аррис, — прошептала я, уже чувствуя знакомый творческий зуд. — Сейчас мы такое сотворим!

И мы сотворили. Я старалась забыться в этом хаосе. Забить каждую минуту действием, чтобы не оставалось времени на мысли, которые предательски ползли в голову, на тянущее чувство вины перед моими мужьями. На стыд. И, самое главное — на него. На Энора Новски.

Новски конечно всё ещё звонил, писал. Я отвечала коротко, сухо, по делу. Выстраивала ледяную стенку. Но стена трещала по швам каждый раз, когда на комме вспыхивало его имя.

Ильхом и Сар возились с деревом во дворе — пилили, строгали, ругались на непонятные схемы и соединения. Я с Аррисом творила на кухне — резала, месила, пробовала на вкус странные инопланетные аналоги. Продукты были иными, но где-то в глубине вкусовой памяти находились знакомые ноты. Мы готовили весело, шумно, грязно. Мука летела во все стороны, что-то подгорало, что-то получалось с первого раза. Аррис раскрывался на моих глазах: из зажатого, больного аристократа превращался в увлечённого, смеющегося помощника. Тан не переходил границ, не смотрел на меня как на женщину. Он был… другом. И это было невероятно ценно.

Иногда я выбегала во двор с тарелкой только что испечённых лепёшек или кувшином лимонада, сделанного из кислого местного фрукта. Снимала мужей, потных, сосредоточенных, спорящих над чертежом. Потом монтировала ускоренные ролики — вот так, без дроидов, можно построить что-то своими руками. Глядя на Ильхома, с силой вбивающего колышек, на Саратеша, с хирургической точностью подгоняющего детали, — я чувствовала смесь гордости, любви и того самого, грызущего душу стыда. Я любила своих мужей так сильно! Почему же тогда образ Энора не уходил?

Два дня пролетели в бешеном ритме. Итог: гигабайты контента, десятки килограммов испорченных продуктов, идеальная (с небольшими оговорками) деревянная беседка в саду, усталые, но довольные лица мужей. И еда — настоящая, земная, пусть и в инопланетной интерпретации. Пельмени (начинка из мяса бартоса — жилистого, но ароматного), «космический» оливье, суп из местной птицы, напоминающий куриный, и пицца, которая удалась лучше всего. Я мысленно благодарила бабушку, которая каждое лето ставила меня к плите, ворча: «Негоже богатенькой девочке быть беспомощной неумехой».

В ночь перед запуском «Голоса» нервы сдали окончательно. Я металась по дому, проверяя всё по десять раз. Тогда Ильхом и Саратеш взяли меня в оборот. Без нежностей. Жестко, властно, с какой-то отчаянной яростью, как будто пытались физически выжечь из меня всё лишнее — тревогу, сомнения, посторонние мысли.

Это был не секс. Это была буря. Я тонула, сгорала, теряла голос от криков, а мужья не останавливались, будто хотели стереть меня в порошок и собрать заново — только свою Юлю. К утру я была пустой, измотанной до последней клетки. Запуск «Голоса» в полдень прошёл для меня как в тумане — серое, не волнительное событие.

— Так просто? — я удивилась, читая сообщение от Энора.

Время выкладки приложения в «Единение». Мои задачи: первые посты, обучающий ролик. Никакого пафоса, никаких пресс-конференций, фанфар, банкетов. Просто тихий клик в цифровом пространстве. Так чужеродно, так по-кхарски.

Я загрузила ролик — тот самый, где мы с Новски стоим у дивана (я в том белом платье, он в своём безупречном костюме) и говорим о свободе слова, о новом виде общении.

Потом отдельный ролик про беседку, ускоренный. Про готовку. Мои мужья поддержали — Ильхом, Сар и даже Аррис завели аккаунты, выложили первые, неловкие посты. Саратеш — фото схемы нового двигателя (замазанной, конечно). Ильхом — снимок горизонта с кабины учебного корвета. Аррис — просто кружку на фоне закатных лучей с подписью «Начало». Это было трогательно и странно.

А потом пришёл подарок от Энора. Курьер-дроид доставил маленькую чёрную коробку. Внутри, на бархате, лежал браслет — тонкая, изящная золотая цепочка. И к ней подвеска в виде крошечного, искусно сделанного ключика.

Я не успела ничего понять, как Ильхом, стоявший рядом, громко, отборно выругался. Саратеш, молчавший обычно, с силой швырнул свой планшет об стену. Экран разлетелся вдребезги. Желваки на его скулах ходили ходуном. Аррис же просто стоял и смотрел на браслет в моих руках, и на его губах играла странная, понимающая ухмылка.

— Что? — спросила я тихо, чувствуя, как холодеет внутри.

— Ничего, — сквозь зубы процедил Саратеш, подбирая осколки. — Выбрось эту дрянь.

В коробке была ещё записка. Я потянулась к ней, но Ильхом резко выхватил её из моих пальцев, смял и разорвал на мелкие кусочки.

Я могла бы возмутиться. Закричать, что это моё, мой подарок, моё право читать записки. Но я посмотрела на родные лица — на ярость Ильхома, на холодную, сдерживаемую боль Саратеша, на печальную иронию Арриса. И стыд, тот самый, глубокий, грязный стыд за свои тайные мысли о дарителе, накрыл с головой. Я сделала вид, что это просто безвкусный жест. Пожала плечами и небрежно бросила коробку с браслетом в свою шкатулку с украшениями. Крышка захлопнулась с глухим стуком. Я пыталась захлопнуть вместе с ней и что-то ещё…

* * *

Неделю спустя

— Видели⁈ — мой визг от радости прозвучал на всю кухню. Я скакала вокруг стола с коммом в руках, где