Реверс - Кейт Стюарт

Родители устраивали нам дорогие заграничные поездки и изо всех сил старались показать мне разные культуры и другие способы жить. Были и путешествия по Штатам, но северо-запад Тихоокеанского побережья в этот список никогда не входил. Теперь мне кажется, я понимаю почему. Для папы Вашингтон, вероятно, был той самой точкой на карте, где существовали Стелла и Рид, их личным уголком вселенной, тогда как весь остальной мир оставался их игровой площадкой. Я уверена: папа, как и весь остальной мир, всегда знал, по какой территории ходит семья Краун, и сознательно уводил нас подальше. Вопрос только — кого он защищал? Себя? Маму? Стеллу?

Сверля меня взглядом, Истон делает большой глоток пива, которое я ему купила, а затем швыряет на стол десятидолларовую купюру так, чтобы я точно поняла свое место рядом с ним.

Никакого.

— Мне не нужно быть твоим другом. Для меня здесь нет никакой опасности. Признай поражение и езжай домой, Натали. Ты к этому не готова.

— Ты меня не знаешь.

— Я знаю, что ты пришла неподготовленной и уже хватаешься за соломинки.

— Ты ни хрена не знаешь, — огрызаюсь я, выходя из себя.

— Тогда давай. Спрашивай.

Он не дает мне и секунды, чтобы собраться с мыслями.

— Либо приходишь с нормальными вопросами, либо даешь мне уйти.

Я сижу, ошеломленная его наглостью, пока он нависает надо мной — метр восемьдесят с лишним чистого, ядовитого презрения.

— Так я и думал.

Прежде чем я успеваю моргнуть, он уже уходит прочь. Я настигаю его на тротуаре и, поравнявшись, понижаю голос:

— Почему ты так упираешься в продвижение альбома и в том, чтобы стало известно, что твой отец участвует в продюсировании?

— Паршивое начало. И мы оба знаем почему, — отрезает он, с явным раздражением в голосе. Достав из кармана ключи, он останавливается у своего винтажного Chevy, отпирает дверь и собирается захлопнуть ее.

Мне удается перехватить дверь прежде, чем она с грохотом закрывается.

— Слушай, придурок, я пролетела полстраны ради этого интервью, а у меня сейчас даже на полноценную статью материала нет.

— Не моя проблема, — огрызается он и тянется захлопнуть дверь, но я в тот же момент вклиниваюсь между водительским сиденьем и дверью, не давая ему меня вытолкнуть.

— Ну так я сделаю это твоей проблемой, — говорю я, хватаясь за руль, забираюсь в салон и нависаю над ним, отрезая путь к отступлению.

Он задирает голову, глядя на меня снизу вверх, пока ледяной ветер без конца хлещет мои волосы по лицу. Ныряя глубже в салон, с задницей, торчащей наружу, я слышу, как со стороны занятых столиков у бара раздаются одобрительные свисты. На мгновение мне кажется, что уголки губ Истона дрогнули, но я не успеваю в этом убедиться, потому что волосы снова лезут в лицо.

— Ты тормозишь, потому что не хочешь, чтобы статус твоего отца хоть как-то добавил тебе очков? — перекрикиваю я ветер. — Или, потому что боишься, что твою работу не будут воспринимать по-настоящему твоей?

— Ты серьезно собираешься проводить это интервью, свесив задницу из моей машины? — сухо бросает он.

Я подаюсь ближе, пытаясь укрыться от ветра, и нависаю над ним. Он смотрит на меня снизу вверх, по его лицу ничего не прочитать.

— Да, именно так, — отвечаю я. — Виню во всем недосып. Так это оно?

Он на секунду задумывается, а я разглядываю его лицо. Совершенство. Четкие, выразительные черты отца, темные волосы матери и оливковый оттенок кожи, куда глубже и насыщеннее, чем на фотографиях.

— И если так, — продолжаю я, — зачем вообще позволять ему участвовать?

Он фыркает, уголки губ едва заметно приподнимаются.

— Чтобы ответить на этот вопрос, тебе придется познакомиться с Ридом, мать его, Крауном.

Я прикусываю губу, стараясь не улыбнуться, и тут же терплю поражение: порыв ветра врывается в салон, и меня пробирает дрожь от холода. В ответ я ловлю его взгляд — ореховый, острый, пронзительный. Еще один «подарок» от отца.

Истон Краун опасно притягателен, но не в привычном, слащавом смысле. Он кажется недосягаемым. После того приема, который он мне устроил, у меня нет ни малейших сомнений: в его глазах я — какая-то отполированная принцесса, существующая в галактиках от его реальности. Я могу лишь догадываться, какими людьми он был окружен всю жизнь: состоявшиеся музыканты, кинозвезды, всевозможные гуру, кого только ни назови. Он вырос в калейдоскопическом мире, и на его фоне я, вероятно, всего лишь южная барышня, такая же раздражающая, как муха, приземлившаяся на его темное пиво.

— Боже, ты правда не готов потратить на меня даже минуту? — вырывается у меня. — Ты ненавидишь медиа, но за пару минут уже сделал обо мне все выводы. Это делает тебя худшим из лицемеров. И знаешь, что тебя на самом деле бесит? Не я. А то, что мне известно.

Мы молча смотрим друг на друга несколько долгих секунд, и я понимаю: уже этого достаточно, чтобы удерживать его внимание.

— Вот что я хочу знать, — зло цедит он. — Как ты, блядь, вообще об этом узнала?

— Источники не раскрывают, — огрызаюсь я. — Журналистика, первый курс.

Напряжение буквально струится между нами, пока я остаюсь на месте, слишком близко, в его пространстве, изо всех сил удерживая те крохи уверенности, что у меня еще остались. Он смотрит на меня так, будто я сумасшедшая, одновременно прикидывая, выполню ли я свою угрозу или просто блефую.

Выдохнув, я спускаюсь вниз, всё еще не давая ему захлопнуть дверь, но всё-таки оставляя достаточно пространства, чтобы он мог принять решение.

— Слушай, мой отец — мой редактор. Так что я понимаю, — говорю я. — Это не одно и то же, но… я правда понимаю.

Хмель от щедрых глотков пива на пустой желудок накрывает сильнее, чем я ожидала. Я выпрямляюсь, приходя в себя, и вдруг ясно осознаю: стоило ему пригрозить уйти и всё мое образование будто вылетело в окно. Когда он замечает, что мне хватает ума хотя бы немного смутиться из-за этого, раздражение в его лице уступает место едва заметному веселью. Легкий изгиб губ.

Это уже вторая почти-улыбка, которую мне удалось из него вытянуть.

Может быть, шанс всё-таки есть.

— Недавно выпустилась?

— Заткнись, — огрызаюсь я, не в силах сдержать улыбку. — Я прекрасно осознаю свое поведение. Всегда.

— Я всего лишь говорю, что пою и играю на инструментах с двух лет. Мы с тобой даже не на одном поле.

— И снова — слишком быстро судишь. Мой отец не