Реверс - Кейт Стюарт

не то, чего я когда-либо хотел. А я в ней родился. Она делает меня меньше человеком. Я чувствую себя в ловушке, будто за решеткой, и да — из-за этого я, черт возьми, неблагодарный. Как бы эгоистично это ни звучало, я не хочу нести за людей такую ответственность. Если я играю, то ради удовольствия. Я не мессия и не стремлюсь им быть. Примерно, как Кевин Картер. Я точно знаю, чего хочу и чего не хочу. Хочу, чтобы мою музыку слышали. Хочу играть для тех, кому она действительно заходит. И всё. Мне больше ничего не нужно.

Он делает паузу и добавляет жестче:

— Я не хочу, чтобы ты печатала всё это и лепила образ очередного, мать его, неблагодарного ребенка рок-звезды, который уже чувствует себя заложником славы еще до релиза. Это мой худший кошмар. Найди другой ракурс. Любой, черт возьми, но другой.

— Но это же правда.

— Это часть правды, — настаивает он и больше не дает мне ничего.

— Нам не обязательно быть друзьями, Истон, — говорю я тихо. — И да, я могу вытаскивать из тебя правду клещами. Но я обещаю, я не пожертвую ни одной частью тебя ради них.

Он молчит. Его нефритовый взгляд тянет к себе, почти гипнотизирует, пока мы просто смотрим друг на друга.

— Я знаю, что пока не дала тебе ни единой причины мне доверять, — продолжаю я. — И, возможно, сейчас выгляжу слегка не в себе… — ага, блядь, слегка? — но я правда умею писать честные тексты. Такие, где есть место твоей правде. Если ты решишь дать мне интервью.

Он кивает, не отводя от меня взгляда. Тишина снова затягивается.

— Ты хотя бы скажешь, о чем сейчас думаешь?

— Думаю, что ты красивая, — хрипло отвечает он. — И мне тебя жаль.

Я не сдерживаюсь и из меня вырывается короткий, резкий смешок, а самолюбие получает еще один чувствительный удар.

— Да пошел ты, Краун.

Его губы едва заметно приподнимаются, и вот она — еще одна почти-улыбка. Затем он протягивает мне раскрытую ладонь.

— Пойдем.

Нахмурившись, я смотрю на его руку. Он тянет ее чуть дальше, настойчиво, приглашая. Колеблясь, я всё-таки вкладываю свою ладонь в его. Он тут же накрывает ее теплой, уверенной рукой и ведет меня в следующий зал.

***

Мы не обмениваемся ни единым словом, пока проходим остальную часть территории. И всё же он держится рядом, так близко, что наши руки время от времени задевают друг друга. Каждые пару минут он смотрит на меня тихо и странно, как будто поддерживая и давая понять, что готов слушать.

Наверное, он считает меня слегка сумасшедшей. Или надломленной.

И, если честно, сейчас я боюсь, что он может быть недалек от истины.

Покинув сад, он едет вдоль окраин города.

Музыка орет, ледяной ветер гуляет по салону старого Chevy, а печка греет ноги. Время от времени я украдкой смотрю на него за рулем и кажется, он целиком погружен в свои мысли. И я почти уверена, сейчас ему куда комфортнее в собственной голове, чем со мной рядом. Потому что я в который раз с момента прилета в Сиэтл ловлю себя на одном и том же вопросе — зачем я здесь вообще.

Единственное, что я знаю наверняка, сейчас я не способна взять всё под контроль. Та уверенная, собранная, стойкая и сосредоточенная женщина, которой я была до того, как открыла те письма, будто испарилась.

Как ни стыдно это признавать, мне сейчас даже немного легче от расстояния между мной и теми, кто знает меня лучше всех. Особенно между мной и отцом. И всё же даже это крошечное облегчение тут же оборачивается чувством вины.

После бесконечных миль спокойной тишины, сквозь которую непрерывно льется музыка, Истон наконец спрашивает, где я остановилась. Спустя пару минут он сворачивает к круглому подъезду The Edgewater Hotel[18]. Справа от нас раздвижные двери, а слева, в массивной каменной колонне, пылает огонь. Когда он ставит пикап на парковку, гул мотора повторяется с назойливой тяжестью, усиливаясь до неприятного уровня, и Истон поворачивается ко мне.

— Каким бы странным ни был этот день, спасибо тебе, — говорю я, слишком вымотанная, чтобы смущаться.

Он слегка склоняет голову. Его взгляд скользит по моим растрепанным ветром волосам, а затем возвращается к моим глазам.

— Слушай, я улетаю в воскресенье, так что, если ты всё еще готов к интервью… в общем, мой номер у тебя есть, — говорю я.

Еще один едва заметный кивок не дает понять ровным счетом ничего. Я продолжаю смотреть на него, прекрасно осознавая, каковы шансы. Скорее всего, я больше никогда его не увижу. И, если честно, я бы ни на секунду не удивилась, брось он меня сегодня где-нибудь на обочине несколько часов назад.

— Это было… — из меня вырывается смешок, и уголки его губ чуть приподнимаются в ответ. Что-то внутри сжимается от мысли, что я, возможно, больше никогда не увижу улыбку Истона Крауна.

— Пока, — шепчу я, захлопывая дверь его пикапа и направляясь к входу в лобби, изо всех сил стараясь не обернуться.

Рев его двигателя я слышу лишь тогда, когда оказываюсь уже далеко за стойкой ресепшена.

Глава 7

Devils Haircut

Beck

Истон

Зайдя через парадную дверь, я слышу, как по дому разливается музыка, и прохожу через нашу просторную гостиную, прежде чем подняться на кухню. Мама в привычном домашнем виде: одна из папиных туровых футболок, мешковатые спортивные штаны и небрежный пучок. Наблюдая, как она старательно помешивает что-то в кастрюле, ловлю себя на мысли, что она выглядит меньше, чем раньше.

— Что готовишь?

Мама подпрыгивает чуть ли не на месте, и оборачивается ко мне с распахнутыми глазами. Одной рукой прижимает грудь, в другой держит деревянную ложку, испачканную соусом.

— Это что за гребаный прием в стиле маньяка-сталкера?! — выпаливает она, а я смеюсь. — Серьезно, сын, почему ты не мог заявить о своем присутствии по-другому?

— Потому что у тебя на всю катушку орет Beck[19], — киваю я на плиту и часы за ней, — и ты варишь спагетти в полночь. Серьезно, мам?

Дыхание у нее еще сбито, но она хватает пульт с рабочей поверхности и яростно жмет кнопку, убавляя звук.

— Я не могла уснуть. Ты не написал.

— Начинается, — вздыхаю я, снимая шапку и проводя рукой по волосам. — Я съезжаю.

— Еще нет. Мне нужно морально подготовиться.

— Ты говорила это полгода назад. По-моему, я уже года четыре