Реверс - Кейт Стюарт

— Яйца вообще-то от дурных снов, — продолжает она. — Кажется, мне еще нужно протереть твою дверь в спальню, а потом закопать тряпку или что-то в этом духе. Я уточню у твоей бабушки.

Мама наполовину латиноамериканка и до сих пор практикует суеверные ритуалы, которые ей с детства вбили в голову тетушки из Мексики — папу это всегда безумно веселило. Меня тоже. Ровно до средней школы, когда она поехала сопровождающей на экскурсию с пикником возле Cedar Lake[21]. Стоило мне только ступить в воду, как она схватила меня за голову и трижды заорала мое имя, объясняя, что, если бы не сделала этого, речные духи утащили бы меня с собой. Дети вокруг мгновенно выскочили из воды, кто-то с криком, кто-то в слезах. Мне было чертовски стыдно, и, если честно, я до сих пор ей этого не простил.

Даже сейчас, мысленно закатывая глаза из-за ее нелепых обрядов, я наблюдаю, как она берет орегано щепотками и сыплет его в кипящую кастрюлю, выкладывая крест.

— Ты правда веришь во всю эту хрень?

— Конечно верю. — Она пожимает плечами. — За эти годы с твоим отцом с нами происходило столько безумного дерьма, но по большей части хорошего. Я верю в судьбу, карму и в то, что вещи иногда складываются во благо. И если немного проверенного суеверия помогает отвести плохое — в чем, скажи, вред?

— Ладно, только не звони бабушке и не доставай пока пособие по Hocus Pocus[22]. Я не женюсь.

— Никогда? — она мгновенно гаснет. — Послушай, я знаю, ваше поколение вообще не особо верит в брак, но у него есть свои плюсы.

— Я не сказал «никогда».

— Слава богу. Я хочу внуков.

— С этим проблем не будет, — подмигиваю я. — В браке или без.

Она наводит на меня свое оружие — деревянную ложку, которой в детстве не раз грозила мне, — и отрезает:

— Это вообще не смешно, черт возьми.

— А я не согласен, — подает голос папа, входя на кухню полусонный, в одних спортивных штанах. — Чем ты тут занимаешься, Граната? — Он обнимает ее сзади и целует в висок. — Или мне лучше сказать «поджигательница»?

— Прости, я разбудила тебя музыкой?

— Нет, ты разбудила меня тем, что тебя не было в постели, — он кивает на кастрюли за ее спиной. — Хотя, похоже, я проснулся в настоящем кошмаре.

— Вы оба решили сегодня попасть в мой черный список? — огрызается мама, выскальзывая из его рук и переводя взгляд с одного на другого. — Серьезно? Что я вообще когда-либо делала, кроме как любила и обожала вас двоих?

— Я могу вспомнить пару сотен головных болей, — поддевает он.

Она сужает глаза, и папа тут же поднимает ладони в знак капитуляции.

— Полегче, детка, — говорит он и быстро целует ее в лоб, после чего достает из холодильника бутылку воды и бросает взгляд на часы над плитой. — Почему ты решила готовить впервые за десятилетие, да еще и в полночь?

— Я голодная. И я готовлю, — слабо защищается она.

Папа и я одновременно прикусываем губы.

— Я вообще-то готовлю. Иногда. Время от времени. Ладно, никогда, — она снова поворачивается к соусу и мешает его. — Просто я немного не нахожу себе места, — добавляет она, пожав плечами.

Папины губы трогает легкая усмешка, пока он внимательно наблюдает за мамой. Я замечаю это в тот же миг, когда он понимает причину ее тревоги.

— Детка, мы ведь говорили об этом. Нужно набраться терпения.

Он успокаивающе проводит ладонью по ее спине. Плечи у нее чуть опускаются, и она тихо кивает в ответ. Папа переводит взгляд на меня, и я хмурюсь, не понимая, что происходит.

— Что?

Он смотрит на меня тем самым выразительным взглядом, который без слов говорит: «Видишь, что ты с ней делаешь?» — и тут до меня доходит.

— Мам… — начинаю я, но она опережает меня.

— Всё нормально, — ее голос становится чуть выше, будто она пытается спрятать разочарование. Она стоит ко мне спиной, не желая, чтобы я его увидел. — Я и сама никому не давала читать свои статьи на ранних этапах, — добавляет она и оглядывается. В ее глазах ясно читается боль, хотя она изо всех сил старается ее скрыть.

— Дело не в том, что я не хочу, чтобы ты это услышала…

— Я — критик.

— Нет, мам, ты — тот самый критик, — добавляю я.

…и самый важный для меня.

Но этого я не произношу вслух, выбирая сказать другую часть правды.

— Я не хочу, чтобы ты разрывалась между чувствами ко мне и тем, что ты на самом деле чувствуешь, — говорю я. — Между любовью и правдой.

— То есть ты хочешь сначала выпустить это для всего мира? — уточняет она.

Я твердо киваю, пока она внимательно смотрит на меня.

— Я знаю, что тебе больно, — продолжаю я. — Но поверь, я просто пытаюсь защитить нас обоих.

Она никогда не будет писать о моей музыке. Мы договорились об этом в тот момент, когда я вообще решил допустить мысль о релизе. Да, она писала о «Мертвых Сержантах» тогда, когда всё только начиналось. Но это было так давно, будто в другой жизни, еще до того, как группа стала легендой и встала в один ряд с The Rolling Stones, U2 и другими иконами классического рока, чье место давно закреплено в Rock & Roll Hall of Fame[23].

«Мертвые Сержанты» были введены в Зал славы полтора года назад, и видеть, как моего отца и его группу чествуют и возводят на пьедестал, было почти нереально, даже несмотря на то, сколько признания они получили за все эти годы.

Натали права, у меня есть наследие, до которого нужно дотянуться, и я, блядь, ненавижу эту часть реальности. Когда годы назад я сел за запись, я вообще об этом не думал. Я просто хотел делать музыку. Вот и делал, без всякого намерения когда-либо ее выпускать. А теперь, когда я собираюсь так обнажиться, всё то дерьмо, которое я так старательно держал в стороне, внезапно выходит на первый план.

Мысли снова уносят меня к той красавице, что сегодня ехала рядом со мной в пикапе — такой же растерянной, как и я сам. Чем дольше мы ехали вместе в уютной тишине, тем дольше я кружил по городу, уже совсем не так рвясь избавиться от нее, как это было в баре.

Да, она загнала меня в угол самым