Реверс - Кейт Стюарт

— По чьей версии?

— По версии любого уважающего себя двадцатидвухлетнего мужика с яйцами.

— Здесь ты в безопасности. Да и тур у тебя всё равно на носу, так что снимать жилье сейчас пустая трата денег. Квартира превратится в склад. Лучше побереги деньги.

— Тур? — фыркаю я. — Это ты, по-моему, слишком забегаешь вперед.

— Запомни мои слова: к лету ты уже будешь в дороге, — уверенно говорит она.

— Слишком рано загадывать, — напоминаю я, понимая, что в ее словах может быть доля правды.

За последние пятнадцать лет музыкальная индустрия сильно изменилась: выпустить трек стало куда проще, буквально одним нажатием кнопки. Но жизнь в разъездах, гастрольный путь, по-прежнему остается тем же способом заставить людей услышать новый звук. Особенно если в первые месяцы я не получу того эфира или стриминговых цифр, на которые рассчитываю. А мои надежды, скорее всего, и так рухнут из-за нежелания продавать себя и свою музыку, заигрывая с прессой.

Как и во времена отца и задолго до него, если я хочу, чтобы мою музыку услышали, придется платить взносы: играть в клубах, на небольших площадках, шаг за шагом зарабатывая себе имя. Живые выступления по-прежнему способны влиять так же сильно, как и всегда. Это способ отточить звук, сблизить группу на личном уровне и для многих музыкантов это до сих пор считается настоящим обрядом посвящения.

Ее прогноз всё еще кажется слишком поспешным, особенно если учесть, что у меня еще даже нет группы.

— В любом случае, — продолжает она, — ты живешь здесь, пока мы точно не будем знать. Договорились?

Для мамы вопрос безопасности был всегда на первом месте. И, честно говоря, нельзя сказать, что за эти годы в этом не было необходимости. Через несколько месяцев после моего рождения, одержимая фанатка вломилась в тот самый знаменитый A-образный-дом, где мои родители когда-то воссоединились, и всё это произошло, пока мы были дома. Папе удалось вытащить женщину из дома и удерживать ее там до приезда полиции.

Чтобы защитить меня, они переехали в охраняемый закрытый район — там я и вырос. Это было мудрое решение. Мама до сих пор с горечью вспоминает, что им пришлось оставить дом, который значил для них обоих так много. За эти годы я слышал историю их случайной встречи на том осмотре дома десятки раз, о том, как именно тогда всё встало на свои места окончательно. И каждый раз, когда мама ее рассказывает, в ее глазах проступает теплая, почти туманная сентиментальность.

— Эллиот Истон Краун, — окликает мама, выдергивая меня из собственных мыслей. — Ты ведь останешься здесь, пока тур не закончится, правда?

— Это еще не повод озвучивать полный набор имен, — поддеваю я.

— Для тебя — может быть, — упирается она, явно готовая к бою.

— Ладно, — сдаюсь я, с раздражением проводя руками по волосам, потому что совершенно не хочу быть втянутым в надвигающуюся тираду, если она не получит своего.

Мама часто принимает всё близко к сердцу и живет с ним нараспашку. Она всегда чувствовала глубже, чем большинство людей. Это одна из черт, которые я люблю в ней больше всего и в которых узнаю себя. Наверное, поэтому мне и удается с ней справляться, ведь временами я такой же.

Уголки губ норовят приподняться при воспоминании о Натали — о том мгновении, когда она зависла надо мной на парковке у бара. Длинные клубничные пряди хлестали по лицу, липли к губам. Даже посреди своего гардеробного кризиса она выглядела как красиво упакованная катастрофа: эмоции рвались во все стороны, щеки розовели от смущения, а взгляд буквально бился о мой — с немой просьбой не оставлять ее одну. Ту битву она выиграла слишком легко. И я позволил, потому что уйти, оставив ее там, такой потерянной, было бы непросто.

Тогда она немного напомнила мне маму. И меня самого — тем, как эмоции жили слишком близко к коже. Этот короткий обмен только усилил мой интерес.

В первую встречу я был уверен, что все выводы, к которым пришел после ее угрожающего звонка, верны: избалованная привилегиями и привыкшая идти по головам. Оказалось, всё наоборот. Она совсем не та, кого я ожидал увидеть, и ее искреннее раскаяние за тот звонок, повторные извинения это ясно показали.

Мама снова подает голос, помешивая соус, и я мысленно прошу вселенную, чтобы она собиралась ужинать в одиночестве.

— Чем ты сегодня занимался?

— Катался по городу и заехал в Chihuly Garden and Glass.

Она бросает на меня пытливый взгляд через плечо.

— Один?

Я киваю, не добавляя ни слова к своей лжи. Пока что — из уважения к просьбе Натали не втягивать в это наших родителей. Я без труда мог бы рассказать всё любому из них. Как бы они ни взбесились из-за того, каким образом она меня прижала, вмешиваться они бы не стали, если бы я попросил держаться в стороне. Но я всё равно позволяю себе эту маленькую ложь.

Мама вскрывает пачку пасты и высыпает ее в кипящую воду, а мне в голову снова лезет признание Натали о том, что наши родители когда-то встречались. То, как сегодня она пошла на попятную и попросила забыть, что вообще это упомянула, не дает мне покоя.

— Мам? — окликаю я. — Ты когда-нибудь по-настоящему встречалась с кем-то, кроме папы?

Она оборачивается ко мне, хмуря брови.

— Что?

— Ты слышала. Встречалась?

— Да, — отвечает она без особых раздумий. — Мы ведь сошлись и поженились уже ближе к концу моих двадцатых, так что, конечно, встречалась, — добавляет она, и взгляд на секунду уходит куда-то в сторону, прежде чем снова остановиться на мне. — А почему ты спрашиваешь?

— Просто интересно…

Она сужает глаза, подозрительно вглядываясь в меня.

— Вот, черт.

Она крестится, и я фыркаю.

— Мам, ты же не религиозна.

— Очень даже религиозна. Особенно если ты встретил девушку, — заявляет она. — Ты встретил девушку? Пожалуйста, соври, если это серьезно. Особенно сейчас, когда ты вот-вот взлетишь к звездам, — она драматично вздыхает и упирается ладонями в кухонный остров, будто черпая в нем силы. — Слушай, как бы ни вел тебя сейчас Junior, — она кивает с таким видом, что сомнений не остается: Junior[20] — это мой член, — держись подальше от соблазна.

Я никак не реагирую на всю абсурдность этого заявления. Она бурчит себе под нос проклятие и распахивает холодильник, заглядывая в лоток с яйцами, будто что-то подсчитывая. Поняв, к чему она клонит, я поспешно вмешиваюсь:

— Мам, остынь. Никаких яиц под моей кроватью, никакого белого